Часть 1
28 марта 2023 г., 17:02
Такого листопада, как здесь, никогда в жизни не видал. Все улицы в деревьях <…>. Желтые, красные, оранжевые листья сыпятся золотым дождем на темно-серые улицы. Лучи солнца проходят через эти золотые ширмы, золотят воздух. От опавших листьев весь город пахнет спитым чаем.
Дневник Эйзенштейна, 25 октября 1942 г., Алма-Ата
Государь всея Руси Иван Васильевич в сопровождении юного своего фаворита и удалого опричника Федора Басманова, недавно пожалованного государем чином кравчего, верхом покинул Слободской двор, задорной рысью устремляясь к лесочку неподалеку. Отстав на расстояние достаточное, чтобы не беспокоить царя и его полюбовника, но при том нести свою службу верно, скакали за ними опричники, словно стая черных воронов. Стоял солнечный ломкий сентябрь, удивительно сухой и ясный, облитый солнечными лучами, словно Божией благодатью. Весь мир горел золотом и янтарем, а небеса были столь высоки и лазурны, что не верилось в скорый приход дождей и холодов. Было свежо, и пахло палыми листьями и сухими травами, хрустящими под конскими копытами. Скакать по пружинящему охристому ковру было сплошным наслаждением и вороным коням, и лихим их всадникам. Долетели до рощицы, словно на птичьих крыльях, замедляя ретивых коней, въезжая в лесок шагом. Лес стоял веселой, пестрою стеною, словно дивный расписной терем — рыжий, золоченый и багряный. Елочки темнели высокими колокольнями на фоне резных берез, что тянулись к голубой лазури. Вся земля была усыпана желтыми их листочками, словно золотыми монетами, и чудилось, что они едут по огромной сокровищнице неведомого великана. Высушенный летним жарким солнцем и пока не омытый осенними дождями, лес пах дубом и сосной. Слышалось квохтанье пестрых дроздов, что возились под стволами, вспархивая от приближения всадников, да дальний стук дятла. Изредка куковала где-то полосатая кукушка, отмеряя грядущие лета, складывающиеся в долгую жизнь. Яркими рыжими пятнами сновали по ветвям белки, взмахивая пушистыми хвостами, приготовляя запасы и ожидая скорую зиму, когда закончится ореховое раздолье и придется сменить приметную шубку на серый тулупчик. В отличии от белок, Федька в любое время года мог носить яркие одеяния, и прогулка нынешняя не стала исключением: на юноше была надета алая однорядка, застегнутая на рубиновые пуговицы размером с лесной орех, расшитая густыми золотыми узорами и подбитая бурыми соболями. В проймы слишком длинных рукавов, для удобства завязанных за спиною свободным узлом, виднелись другие рукава — яркого василькового оттенка, шитые из сияющего атласа и оттого переливающиеся на солнце, изукрашенные по манжетам и выше густой жемчужной вышивкой, редеющей к пышным плечам. Чтоб наезднику было сподручнее сидеть в седле, однорядка была расстегнута от самого кушака из золотой парчи, повязанного двойным узлом, отчего хвосты его симметрично свисали с обеих сторон. Изгибы сильных молодых ног были скрыты свободными складками широких парчовых шальваров темно-синего цвета, заправленных в сафьяновые красные сапожки с золотыми каблучками, натянутые почти до самых коленей. Хорошенькую головку Федину венчала алая бархатная мурмолка с широким собольим отворотом, пристегнутым к тулье золотыми пуговицами и украшенным бриллиантовой запонкой, удерживающей длинное соколиное перо. Из-под шапки виднелись тугие темные локоны, словно рама обрамляющие его красивое личико. В ушах покачивались длинные яхонтовые серьги, подаренные ему государем в их первую ночь — скакать в них было вельми неудобно, но Федька терпел, ибо Ивану Васильевичу приятно было, когда он их надевал — царь улыбался, скользя по нему взглядом и едва приметно кивал головою, одобряя его выбор. Сам государь сегодня тоже сиял, словно солнце — в шубе из золотой парчи, подбитой белыми горностаями и расшитой драгоценными каменьями, в высокой золотистой шапке с богатым меховым отворотом да в алых сапогах на византийский манер он казался царем не Руси, но самой осени, чарующим колдуном, что вскачь осматривает владения свои, обводя хозяйским взором. Федька не мог налюбоваться царем, он все глядел и глядел, и улыбался по-детски открыто, до двух очаровательных ямочек на круглых щеках, вспыхивающих вдруг застенчивым румянцем, когда скорой внезапной змейкой скользила в его голове мысль: «Мой государь», — и хоть прошло уж немало времени, как он сделался Ивановым полюбовником, он все еще не мог нарадоваться и изумлялся иной раз, что все это взаправду. Пока ехали лесом, Федька щебетал без умолку, улыбаясь широко и белозубо, счастливый тем, что занятой в последние дни государь днесь после утренней трапезы подманил его перстом да молвил, улыбаясь хитро и ласково: «Сбирайся, месяц мой ясный, поскачем, развеемся! Стосковался ты уж в тереме сидеть, зимою насидишься. Погода нынче славная, подарок Господа». Федька просиял, поклонился и бросился в покои свои, даже не доев сладкой каши на сливочках. Сердце его скоро и счастливо билось от предвкушения государева внимания, ни с кем не разделенного — дела государственные превыше всего Иван Васильевич ставил, а потому редкими такие прогулки были. Ехали неспешно, полной грудью вдыхая упоительный осенний воздух, прорезанный солнечными лучами, что падали сквозь просветы в некогда густой листве. Привычные друг к другу вороные кони степенно шли рядом, отчего всадники часто встречались коленями, и от касаний этих у Федьки бежали теплые мурашки. Царь глядел на Федю с нежностью — очи его лазоревые были чисто два осколка неба, соперничая с ним в яркости. Мальчик его любимый, дорогой, ласковый, покорный и строптивый одновременно — как мог он, умудренный летами и опытом горьким, великий государь всея земли русской так влюбиться? Истинно то Господь всемудрый послал ему сокровище это в награду за труды праведные. Федька дорогою развлекал государя загадками, глазки его при том рассыпались смешинками, а нос умильно морщился всякий раз, когда Иван Васильевич давал верный ответ. — Бежала лиска около лесу близко: не догнать, не увидать, — весело глядя на царя говорил Федька, пригибаясь под веточку тонкую с золотыми листочками. — Солнце, Феденька, — отвечал государь, посмеиваясь. — Правильно! А вот еще! С высокой дороги глядит бычок круторогий, — загадал новую загадку Федька, хитро глядя на Ивана и прикусывая полную губу. Уста у него были ярче и слаще летней малины, и государю нестерпимо захотелось их поцеловать. Он придержал коня — Федькин Вихрь встал тоже — и наклонился к любимому мальчику. Федька смущенно опустил длинные ресницы, бросив быстрый взгляд через плечо и покорно потянулся навстречу, позволяя Ивану себя поцеловать, наслаждаясь его нежностью, отвечая неспешно. Конь Иванов переступил длинными ногами и фыркнул, отчего поцелуй прервался, а Федька хихикнул. — Ревнует твой Беркут, царе! Так что на счет бычка? — Месяц, — подумав чуть, ответствовал царь. Снова поехали шагом. — Верно! А вот такая тебе загадочка! Кровь мою пьют, кости мои жгут, моими руками один другого бьют, — продолжал Басманов, отодвигая широкую еловую ветку, колючим рукавом перегородившую им путь, и пропуская вперед своего повелителя. — Березка это, Федька, — усмехнулся Иван, — ты мне ее уж загадывал. Березы и осины меж тем сменились пестрыми широколистными кленами, застелившими палой багряной листвою землю, словно парчовой скатертью. Государь поднял руку, давая знак опричникам, следовавшим за ними, остановиться. Молодцы повиновались, натянув удила. Государь и Федька поехали дальше, увлеченный игрой Федор того даже не приметил. — Ладно же! Эту точно не загадывал еще! Был я на пожаре, был я на кружале, сто голов кормил, сделался стар — пеленаться стал, выбросили за окно — и собакам не надобно, — выдал Федька новую загадку, задорно глядя на царя, уверенный в том, что эта уж посложнее будет. — Хм… — задумался царь, — пожаре, кружале… Горшок что ли? — улыбнулся он, нравились ему Федины загадки, сказочки да песенки, коих много помнил Феденька из недавнего детства своего. — Горшок! — рассмеялся Федька, подъезжая совсем вплотную и наклоняясь к царю, и заговорщицки зашептал. — Государь мой, ты самый умный на свете! Как ты все загадочки разгадываешь? — искреннее и детское восхищение Феди льстило и умиляло Ивана Васильевича. — Государю положено мудрым быть, — отвечал он с улыбкой, — негоже дураку страной править! Федька рассмеялся так заразительно и весело, что Иван тоже засмеялся совершенно по-мальчишески, задорно — только юный Федор Басманов умел так развеселить мрачного и сурового царя, он был словно лучик света в темном царстве тревог и сомнений, что терзали государя всея Руси днями и ночами. — Мой черед загадывать, — вдруг молвил государь, хитро поглядев на Федьку. — Знаешь, чем ты похож на Казань, Феденька? Федька призадумался, загадки государевы всегда были какими-то непонятными, неоднозначными даже, не про лисок да бычков вовсе. — М-м-м… Такой же красивый? — охально улыбнулся он, приподнимая соболиные бровки. Царь качнул головой. — Сокровищ много в ларцах? — выдвинул новую догадку Федя. Выехали на светлую полянку, залитую солнечными лучами и окруженную янтарно-багряной стеной резных кленов. С одной стороны ее тек бесшумный мелкий ручеек, качая на глади своей широкие остроконечные листья, унося их медленно, но необратимо. — Так же сильно хочется тебя взять, — вдруг отмолвил Иван Васильевич, и взгляд его хитрый и задорный переменился, становясь требовательным и каким-то обволакивающим, заставляя Федькины щеки вспыхнуть алым. Только теперь Федька приметил, что отряда опричного не видать, он поглядел на Ивана вопросительно, но тот уж спешился, отпуская удила и позволяя коню вольно бродить по опушке, выискивая редкие зеленые травинки, не успевшие еще обратиться осенним сухостоем. Федька грациозно спрыгнул на землю, тоже отпуская коня, направившегося к ручью, чтобы напиться, после того как молодой хозяин потрепал его по ухоженной шее и угостил кусочком соли, припасенным в кармане — Вихрюшу своего Федя просто обожал, то был подарок Ивана Васильевича, и не сыскать было на Руси второго такого жеребца. Иван глядел на Федора тем недвусмысленным громким взглядом, каким смотрел, веля плясать в летнике, а после приказывая бабье это обличье сбросить на пол его опочивальни. Зачарованный его взором, Федька не смел даже моргнуть и лишь медленно ступал по шуршащему ковру, словно влекомый невидимыми нитями властного кукловода. Его тянуло к государю непреодолимо — до учащающегося сердцебиения, до сбивающегося дыхания, до пересыхающих вмиг губ. Манило с тех самых пор, как он увидал его под Полоцком, с тех самых пор как государь учил его грамоте, с тех самых пор как, усадив на свои колени, кормил с рук финиками, с того нежного первого утра и той жестокой первой ночи — влекло невозвратно, бескомпромиссно, немилосердно. Первое время Федька еще пытался сдерживаться, боялся делать первый шаг — и лишь подчинялся возлюбленному своему государю, страшась наскучить Ивану Васильевичу, но чем дольше он был подле царя, тем сильнее была эта тяга, его поглощала любовь и страсть к этому неоднозначному, недоброму вовсе человеку, одаряющему однако юного Федора своей заботой и вниманием. Федька лишался воли, но его это беспокоило мало — юный и беспечный, он не думал о том, что будет, коли царю надоест его новая игрушка, а государь был вельми переменчив. Федька сделал последний шаг к Ивану, обхватывая того за шею — государь был выше почти на голову — и поглядел в очи, губы его сами собою приоткрылись, поспешно скользнул по ним розовый язычок, и Федька прижался влажными устами к государевым губам, целуя нежно, смущенно будто, ненастойчиво и очень ласково. — Государь мой, — шептал он, покрывая мягкими теплыми поцелуями щеки Ивана, привстав на цыпочки и прикрывая глаза от наслаждения. — Любимый мой, любимый… Иван Васильевич нежно гладил ласкового мальчика своего по спине и плечам, медленно подталкивая к стволу, прижимая наконец к шершавому дереву спиною, целуя страстно в губы — порывисто и глубоко, совершенно самодержавно. Федька застонал, прижимаясь к государю теснее — грудью к его груди и животом к его животу, совершенно бесстыдно прогибаясь в пояснице, подчиняясь властным, сминающим его тело рукам. Тонкими пальчиками в золотых перстнях он скользил по широкой государевой спине, сжимая плотную парчу, царапая ладошки о драгоценную вышивку, но совсем не обращая на то внимания. Бархатная мурмолка свалилась с его запрокинутой головы, с тихим шорохом опускаясь на кленовый ковер. Государь отпустил Федины губы, чтоб одарить поцелуйным своим вниманием белую шейку, целуя и прикусывая до розоватых следов, срывая с Фединых уст тихие стоны, заставляя упереться кудрявым затылком в теплую деревянную кожу раскидистого клена. Федя поглядел наверх — то там, то здесь синели в листве сквозные просветы в небо, точно маленькие оконца, отворенные лесными духами. Лес был полон звенящей тишины, отчего слышно было, как сухой лист отделяется от ветки и с легким шорохом опускается к своим уже опавшим братьям, сплетая диковинный земной узор. Вспорхнув ресницами, он прикрыл глаза, всецело отдаваясь ощущениям, шаря в распахнутой государевой шубе привычными к тому руками, расстегивая пуговицы оливкового с золотыми узорами кафтана, ласкаясь ладонями сквозь рубашечный шелк к государевой груди, скользя и сжимая, доводя Ивана до той степени желания, когда уж и лес кажется подходящим для содомского греха местом. Государь снова поцеловал Федора в губы, одновременно переменяя их положение, оказываясь спиною к дереву и опираясь на гладкий ствол, и многозначительно, но легко надавил на Федькино плечо. Тот лишь на секунду взглянул царю в глаза, понимая государевы повеления без всяких слов, и плавно опустился на колени пред Иваном, скоро распутывая его кушак, отбрасывая золотой лоскут в сторону и, расстегнув последние пуговицы, распахивая кафтан и глядя на полюбовника своего снизу вверх, совершенно бесстыдно облизывая полные губы, улыбаясь лукаво и смущенно опуская длинные ресницы, прижался губами к вздыбленной ткани портков, скользя устами по гладкой парче, умелыми пальчиками уже развязывая гашник и приспуская царские шальвары, ласкаясь уже не к материи, но к нежной коже. Государю всегда нравилось смотреть, то было особое наслаждение. По Фединым темным волосам рассыпались янтарные блики, скользящие от плавных движений его головы по тугим завиткам, будто санки с высокой горки. Темные ресницы широким, трепещущим на ветру кружевом ложились на розовеющие щеки. Звенящие при каждом движении длинные бабьи сережки отбрасывали голубоватые блики. Аккуратный носик то исчезал в темных завитках жестких волос, то снова появлялся — Федька очень старался, проскальзывая покрасневшими губами до самого основания, лишь изредка совсем освобождая государев член от сладкого теплого плена, и тогда от губ его тянулись тонкие влажные ниточки, сияющие в солнечных лучах, а голубые очи распахивались, и он глядел на Ивана, зная, что тот смотрит на него сейчас и наслаждается этой картиной. От взгляда этого Федьку бросало в жар, щеки его заливались болезненным пожаром, и он спешил опустить ресницы и снова заскользить умелым языком, стараясь унять бешеное биение влюбленного сердечка. Ежели б Федора спросили, кому из них двоих сейчас приятнее, он бы замешкался с ответом — любить государя так было сплошным удовольствием. От странного, соромного какого-то восторга у Федьки кружилась голова, и он обеими руками держался за государя, вцепившись в выступающие подвздошные косточки, заодно придерживая и длинную рубаху, обеспечивая полюбовнику лучший обзор. Иван сегодня был особенно терпелив и не касался даже Фединого затылка, позволяя тому действовать самостоятельно. — Стой, — наконец велел государь, но увлеченный Федька его не услыхал, продолжая. — Федька, довольно, — государь взял юношу за подбородок и очень ласково остановил, на него взметнулся разочарованный взгляд голубых глазок — вид у Феди был такой, будто у него отняли леденец. С совершенно бесстыдным хлюпающим звуком Федька повиновался, облизывая губы и опускаясь попой на пятки, глядя разочарованно на государя. Царь лишь усмехнулся, снимая горностаевую шубу и кидая ее подле Федора на палую листву, устраивая импровизированное ложе. Покорный кивку государевой головы, Федька пересел на шелковую гладкую бордовую подкладку, пальчиками скользя по белоснежному меху. Иван опустился рядом, ничуть не смущенный своим расхристанным видом, и принялся расстегивать Федину однорядку. Целуя мальчика своего в припухшие, раскрасневшиеся уста, царь стянул дорогую одежу с его плеч. Снимать со склонного к простудам Федьки кафтан сейчас было бы слишком — на улице было прохладно, а потому государь лишь расстегнул его, облегчая доступ к Фединому крепкому стану. Мальчик его был уложен на спину, задрав Федину рубаху, Иван покрывал вздрагивающий от возбуждения живот юноши влажными длинными поцелуями, проникая руками под рубашечный шелк, лаская Федину грудь, оглаживая и сжимая спрятанные от его взора жемчужинки сосков. Федя вздыхал и выгибался навстречу, как выгибается лук в умелых руках опытного ратника. Стягивая с Федора шальвары, не снимая, впрочем, ни порток, ни сапог, он подложил под Федины обнаженные ягодицы и поясницу его же сложенную однорядку и поднял обе Федины ножки на свое плечо, входя в податливое тело одним плавным и глубоким движением, отчего Федька вскрикнул, зажав ладонью рот, и зажмурился. — Не упрямься, Феденька, — голос у Ивана был чуть охрипшим от страсти, глаза, обыкновенно цвета грозового неба, совсем потемнели. Федька всхлипнул и кивнул, стараясь расслабиться, привыкая к внезапному вторжению. — Хороший мой, — государь погладил Федю по щеке, — отрадушка моя… От слов этих у Федьки захолонуло сердце, он распахнул чуть затуманенные выступившими слезами оченьки и поглядел в глаза Ивану, не в силах более отвести взор, отдаваясь на милость своего повелителя. Государь начал медленно двигаться, крепко прижимая Федины бедра к своему животу, входя глубоко, от чего юноша стонал и прикусывал губу. Стреноженный не снятыми до конца портками, Федька скользил по гладкой шелковой подкладке, не имея никакой возможности хоть как-то повлиять на ситуацию — государь глядел на него свысока, стоя над мальчиком на коленях, а Федьке отчаянно хотелось поцелуев и объятий и оттого он ерзал и лепетал: — Государенька, — он протянул к царю рученьки, лаская везде, куда дотягивался, — я люблю тебя! — мир Федьки и так был сосредоточен на этом человеке, но сейчас государь и был его миром. — Мне так хорошо с тобою, так хорошо! Иван, еще паче раззадоренный Федиными признаниями, отстранился, ловко переворачивая Федора и, потянув за бедра, вздергивая того на коленки. Даже сквозь шубу и толстый слой палой листвы нежными коленями Федя почувствовал сухие колючие веточки. — Неудобно, — пожаловался он, переступая коленочками и покачивая оттого голыми ягодицами, — там ветки, все коленки в синяках будут! — Не капризничай, потерпишь, — беззлобно усмехнулся царь, несильно шлепнув Федю по бедру и тем останавливая его возню. — Чай не царевна на горошине, чтоб двадцать тюфяков да двадцать пуховиков тебе подстилать, — вопреки словам своим, он все же положил Феде под колени снятый им специально для того кафтан, сложив его подкладкой наружу, чтоб вышитые золотыми нитками узоры не беспокоили нежную Федину кожу. — Лучше? Федька кивнул, и тут же сильные руки властно притянули его бедра, движения государя стали резче и ощутимее, отвлекая Федю от веточек и капризов, заставляя позабыть вообще все на свете. Федька сбивчиво дышал, кусал губы и часто всхлипывал, то прикрывая глаза, то снова распахивая — перед очами его, растянувшимся меж стволами тонким белым кружевом, виднелась круглая паутина. Не высохшая еще с утра роса горным хрусталем блестела на ее нитях, переливаясь радугами и вспыхивая искрами. Государь сжал Федькино плечо принуждая сильнее прогнуться в пояснице, вбиваясь совсем уж вглубь, доводя Федьку до головокружения и бессвязного лепета. Балансируя на тонкой грани, готовый вот-вот сорваться в пылающую пропасть удовольствия, Федька услышал Иванов тихий стон, властная рука пребольно сжала его кудри, а внутри разлилось приятное тепло, знаменуя государево наслаждение, подтверждая самое важное сейчас для Федьки — любо Ивану с ним, любо. От мыслей этих, да еще от бесстыдной и уверенной государевой ладони, отпустившей его многострадальные волосы и мягко сжавшей другое, он совсем лишился рассудка, взмывая в небеса и куда-то выше, туда, откуда можно было узреть весь земной шар и все звезды, казавшиеся сейчас Федьке сияющими капельками росы, рассыпающимися цветными пятнами под пресильно зажмуренными веками. Он громко вскрикнул, не успев прикусить губу, и опустился на локти, упираясь горячим лбом в сложенные руки и простонал: «Госуда-а-а-а-арь!». Из сладостного безвременья его вырвали легкие, чуть колючие поцелуи, коими Иван Васильевич покрывал его обнаженные ягодицы, поднимаясь до мягких впадинок ямочек Венеры, переходя на поясницу и снова спускаясь вниз. — Драгоценность моя яхонтовая… Феденька… Цветик мой вешний… — ласково приговаривал он. — Надобно нам с тобою почаще выезжать покататься, — усмехнулся государь. Иван оправил одежду, одел и в конец разомлевшего своего юного полюбовника, не гнушаясь не царским этим занятием и даже не подшучивая по своему обыкновению над неумелым совсем в быту Феденькой. Шуба государева была безобразнейшим образом испорчена с обеих сторон, но царь лишь пошутил, что не все ж им жертвовать Федиными нарядами, можно разок поступиться и его. Обратно ехали осторожным шагом, Федька смущенно краснел, тихо ойкал и морщился, когда Вихрюша его решал вдруг скакнуть на ровном месте, государь на то лишь ласково усмехался — Федька вызывал в нем какую-то неконтролируемую, бескрайнюю нежность. Вечером, самолично выкупав Федора в горячей баньке и напоив теплым травяным чаем с медом, чтобы Федя уж наверняка не захворал, государь всея Руси еще долго целовал Федькины коленочки, которые, по словам их хитрого владельца, все равно болели и саднили и никакое другое средство, окромя государевых поцелуев, никак не можно было применить для их исцеления.
