Небоскрёбы

Время вышло, небоскребы Время вышло, время вышло Я не помню, когда это началось, Миха. Я рисовал тебя ещё задолго до нашей встречи. Смущённо водил измазанными грифелем пальцами по листам бумаги, будто пытаясь нащупать тепло твоей кожи. Кричали ли где-то за окном раненные холодным ветром птицы, звонил ли, дребезжа металлом, телефон в пустой квартире – я не слышал ничего, пока придумывал тебя на холстах игры воображения, пока творил тебя в уме, облекая в форму из слов. И да, вот так, добровольно оглохшим, я и жил, ровно до тех пор, пока наяву не услышал твой голос. Я помню, как ты курил сигарету, а я смотрел на тебя, затаив дыхание, и не мог поверить, что ты со мной случился. Глаза слезились от терпкого дыма твоих фраз, руки предательски дрожали, выдавая меня с головой. Я не знал, куда мне их деть, ведь протянуть их к тебе в немом отчаянии было бы слишком, правда? Я не мог тебя вот так глупо спугнуть. Я не имел на это права. Отблесками вечности ты расчерчивал пространство, обещая мне самую желанную цель бытия. За что ты мне? Как я выиграл эту жизнь? Не жалей своих коней – выжимай, лети быстрей Свет дорожных фонарей, вспышки уличных огней Толща каменистых стен Электрические стебли захватили всех нас в плен И тебе не стоит медлить Я часто вспоминаю ту ночь. Настолько часто, как только понимаю, что снова мазохистски готов терпеть боль, врезающуюся в мою плоть шестерëнками прошедших без тебя часов. Ты был тогда за рулëм. Мы растворялись в скорости, прощупывая пульс ночного города. Я пообещал тебе Москву – и мы потом её покорили. А в ту ночь я был пьян тобой, мы были пьяны общим счастьем, любопытством, предвкушением. Оно кололо своими неуловимыми иголочками кончики наших пальцев, твои ресницы едва заметно трепетали. За спиной уже было немало пройдено неба, но ещё больше было впереди. Когда ты ненадолго отвлекался от дороги, улыбаясь мне, я читал в твоих глазах плеяды мыслей. Мы совпадали. Ты позволил мне быть собой. Электричество прошивало мои вены. Ток бежит по лампам трассы, по неоновым мостам Заменив собой тепло всем, кто мерзнет по ночам Стекла взрывами выносит все одно за другим Они сыпятся на нас монохромным конфетти Я понятия не имел, куда ты нас везёшь. Ты сказал, что в неоновых огнях мои глаза выглядят как? Инфернально? Где ты только слово такое нашёл. Ты ответил, что это от меня и что мне стоит меньше болтать во сне. А когда я болтал? Ну, вот, в поезде в недавнем туре. Замечательно. Чего я ещё наговорил тогда – об этом я тебя спрашивать побоялся. Отчего-то по телу прошла мелкая дрожь, и я, отвернувшись к окну, потëр подбородок о плечо. Вдруг машина резко затормозила на внезапно появившемся на повороте светофоре, и я инстинктивно вцепился пальцами в мягкое кожаное кресло и в ремень безопасности. Ты засмеялся в своей совершенно особенной манере и положил правую руку мне на левое бедро, легонько сжимая. «Жить слишком долго – вредно, Андрюх. Но не бойся, сегодня мы ещё поживём». Пусть скребутся в небеса в последний раз небоскребы Все на воздух — завтра вырастут еще Пусть скребутся в небеса в последний раз небоскребы Время вышло — завтра вырастут еще (еще!) Посреди всего этого московского великолепия моим единственным сокровищем был ты. Твои слова будили во мне древние разрушительные пожары, их искры бились об мои рёбра. Я потянулся к кнопке на двери и приоткрыл окно – становилось жарко. Корпус автомобиля разрезал тягучую ночь, как обоюдоострый нож, а врывающийся в салон прохладный воздух тупым лезвием гладил мне шею. Я заворожённо наблюдал за тем, как твои руки крепко держат руль и, клянусь, Бог ли, чёрт ли, но кто-то из них точно знал, как я тогда завидовал тем, кто хотя бы раз узнал твои руки так, как хотел узнать их я. Нет, конечно, мне грех жаловаться, со временем у меня появились дивные привилегии: ты обнимал меня прямо на концертах, я как бы невзначай прикасался к тебе на интервью. Мы дурачились, а я заодно с этим ходил по ублюдски тонкому льду. И, ты знаешь, натурально был не против под него провалиться, вдыхая антрацитовый омут, разрывая лёгкие. Моё тело было твоей коммутационной схемой – там, где ты когда-либо касался, загорался оголённый провод моих нервов. И мне так хотелось, чтобы ты, не жалея, однажды превратил меня в сумасшедшую иллюминацию, так, чтобы от перегрузки всё у меня внутри замкнуло, и я сгорел к херам во имя тебя. Послевкусие фортуны замирает на губах Наконец мы остановились рядом с каким-то высоченным зданием, чьи верхние этажи терялись где-то там, в тëмно-фиолетовом эфире неба, и я лениво вышел из машины, не глядя толкнув за собой дверь. «Идём, Андрюх!», – это всё, что я услышал за мгновение до того, как ты схватил меня за запястье и потянул за собой. Браслет из твоих пальцев обжигал мне кожу. Я покорялся твоей воле, ведь так было начертано в линиях на моих ладонях. Я не заметил, как двери кабины лифта распахнулись, пропуская нас. Помню, ты нажал кнопку последнего этажа, и мы, будто до этого бежали стометровку, прислонившись к противоположным вертикалям, постепенно восстанавливали дыхание. Выровнять дыхание, находясь рядом с тобой – ох, эта задача мне всегда удавалась крайне плохо, и уверен, что выглядел я тогда воистину как голодный зверь. Иначе как объяснить то, что ты без слов понял природу моего голода? Уже в каком-то топком мареве я увидел, как ты оттолкнулся от стенки кабины, шарахнул рукой по кнопке «СТОП» и стремительно преодолел расстояние между нами. Я шумно и прерывисто выдохнул через рот, откровенно пялясь на тебя. Твоя близость дурманила хлеще самого крепкого пойла, что я когда-либо пробовал, и я, балансируя на краешке сознания, подумал, что сейчас отправлюсь к праотцам, но ты удержал меня, уперевшись ладонями по обе стороны моего лица, склонившись и неловко мазнув шершавыми губами по моей левой щеке. Будто испугавшись моей дальнейшей реакции, ты тут же отстранился. «Князь, ë-моë, я не...»... Обойдёшься. Я не дал тебе договорить. Кровь ещё сильнее зашумела в голове, срочно побуждая к действию, и нужно было бы быть несравненным идиотом, чтобы дать тебе что-то там мне объяснять в такой момент. Теперь я пил тебя, наслаждаясь. И, судя по кое-чему крепкому, упирающемуся мне в область паха, тебе происходящее нравилось тоже. Но, конечно, ты не хотел мне уступать, и чуть ли не отчаянно боролся языком за власть надо мной. Мих, ты и так имел эту власть, мой безумный анархист, ты знал это? Этой ночью спать не будем – много дел в больших домах Оторвавшись от моих губ, ты попятился назад, не глядя нащупывая руками кнопку ранее вызванного этажа. «Я всегда хотел это попробовать с тобой...», – ты смотрел на меня, подняв уголки губ в мягкой полуулыбке, и в твоих глазах плясали безумные тени удовольствия. Я молчал и легонько проводил большим пальцем по нижней губе, всё ещё будучи не в силах поверить, что мы наяву. Я быстро зарисовывал тебя в коллекцию для своих чертогов разума. Чёрные джинсы, косуха, небрежно взлохмаченные отросшие волосы, истерзанные мною губы. Ты прекрасен. Твоя молодость навсегда осталась со мной, а я, не раздумывая, отдал тебе свою. Лифт выплюнул нас в коридор, и ты снова взял меня за руку, на сей раз переплетая свои мозолистые от струн гитары пальцы с моими. «Миха, что это за место? Тут чья-то тусовка?», – заметно трепещущим от захлестнувших эмоций голосом спросил я. Вписаться куда-то тогда не хотелось совершенно, но я не решался это озвучить, доверчиво сдав себя тебе на милость. «Не, тут только мы», – клянусь, я слышал победные нотки в твоём голосе. Значит, моя личная сказка продолжалась. «Я написал для тебя столько текстов, и напишу ещё больше», – пронеслось у меня в голове. Я знал, это будет не трудно. Я одурел от счастья и опрокинувшей доводы разума страсти и улыбался, как мальчишка, которому впервые ответили взаимностью. В своих чувствах к тебе я сильнее всего проявлялся как личность. Осознавал ли я тогда, что настолько плотно на тебя подсел, что все мои миры – уже созданные и ещё не придуманные – вращались исключительно вокруг тебя? Разлетается стекло и не отличить от звезд Рассыпается по небу, а под ними визг колес Блеснул сталью ключ, ты открыл дверь справа от нас, и, оглянувшись через плечо, хитро улыбаясь, втянул меня за собой. На какой из своих гонораров ты успел это снять? Открывшаяся взгляду комната была обставлена без излишеств, но со вкусом. Я бы даже сказал, что в деталях был некоторый шик. Уж в таких номерах мы точно никогда не останавливались на гастролях. Ты выпустил мою руку, быстро скинул с себя гады и косуху и, будто заворожённый, двинулся к окну, которое занимало всю стену от пола и до потолка. Не спорю, вид там наверняка был здоровский, но куда больше меня магнитил ты сам, попутно заправляющий футболку в джинсы. Оставив свою обувь и косуху рядом с твоими вещами, я на негнущихся ногах прошагал ближе к центру комнаты, осматриваясь. Веришь, я старался не смотреть, но моё внимание буквально приковывала та кровать. Огромная – целое поле для многочасовой битвы. Невольно я запустил руку в волосы, дважды нервно пригладив крашеные пряди. В своих самых смелых грёзах я представлял что-то подобное тысячи раз, но всё равно был готов к тому, что мироздание в любой момент может больно отхлестать меня своей перчаткой реальности по пылающим отнюдь не невинной смелостью щекам. Но теперь в лютом замешательстве я крутил в голове лишь один вопрос: «Как и чем всё же я тебя заслужил?». Ты повернулся ко мне, застывшему отупевшим истуканом, и я тотчас понял, что попался. Видимо, подумав о чём-то таком же, ты тряхнул головой и отошёл от окна. От твоих движений тихонько зазвенели стеклянные капли на люстре, отражая блики льющегося в комнату холодного пламени суперлуния. Глубоко дыша в попытке успокоиться, я закрыл глаза. Я бы мог простоять так эоны лет с одним лишь знанием того, что, когда я осмелюсь их открыть, ты всё ещё будешь там, ждать меня на расстоянии вытянутой руки. «Андрюх, я знаю, что ты чувствуешь», – тихо сказал ты, и мне тут же захотелось выйти прямиком в окно. Вместо этого я хмыкнул, опустил голову и напрягся. Да, вот такой я был трус, Мишаня. «Я не против, – продолжил ты, подходя ближе. – Я совсем не против. Я хочу... Ты... Я... Блять. Иди ко мне». Тебе не нужно было повторять мне дважды. Той ночью замешались мы в древний Хаос. В мире не было ни земли, ни океанов, ни распростёртого над ними неба. Тень шлейфами бежит за ним В дорожной мгле летит ко мне Я всегда был дежурным по лирике, а ты – по музыке. «Не могу я это объяснить, понимаешь, да? Что вот это между нами происходит, как это назвать – вот это ты мне скажи, поэт», – улыбался ты, лихо дымя сигаретой в потолок, пока я лежал, удобно устроив голову чуть выше твоих колен. «Тебе как подать: красиво или глазами простого русского мужика?», – угарнул я, перехватывая сигарету и сладко затягиваясь. «Да иди ты», – в шутку обиделся ты и для приличия щёлкнул мне пальцем по лбу. «Я только что оттуда, Михаил Юрьевич», – не унимался я. За что был наказан. Или награждëн, это уж как посмотреть. А потом ещё. И ещё... Мих, я бы многое отдал, чтобы вернуться в ту ночь – или в любую из наших ночей – хотя бы на пару твоих вдохов и выдохов. Дерзнув на великое, пал бы я в тёмные воды забвения, но хоть коснулся бы тебя напоследок, подводя свой итог твоей тёплой улыбкой. Я почти десять лет по памяти собираю тебя из осколков света и тьмы, и ты приходишь ко мне, сотканный миражами, блуждающими огнями, шаровыми молниями. Месяцами, годами, веками в расстояниях равных я готов бежать за тобой, утекать талым снегом, лететь прочь отсюда на крыльях из пепла скуренных тобой сигарет – лишь только позови. Но ты шепчешь мне, что ещё рано. Пусть скребутся в небеса в последний раз небоскребы Все на воздух — завтра вырастут еще Пусть скребутся в небеса в последний раз небоскребы Время вышло — завтра вырастут еще Поэту нечего сказать. Я вроде и так уже много сказал, но, по сути, ничего, что пролило бы в полной мере свет хоть на частичку наших взаимоотношений. Я вымолил тебя у судьбы. Я знал, что заплачу за это слишком высокую цену, и всё равно не отступил. Своими же безрассудными желаниями приговорил себя к тебе на пожизненное. Полотно моей реальности создал ты, оттенками, что понятны и известны только нам двоим, тысячами красок сияет оно и поныне. Ты навсегда в моих текстах, и мы навсегда в нашей музыке. Мы подарили друг другу бессмертие. В моём небе прорезана вкось широким изгибом дорога к тебе. Когда придёт мой час – впусти меня. Время вышло, небоскребы Время вышло, время вышло