Отдай

Ши Цинсюань в самосовершенствовании опирался на боевые искусства. Об этом, однако, легко было забыть. На небесах его часто видели кружащимся в танце и никогда – в поединке, а его спутником неизменно был веер. Иногда – метёлка. Никаких мечей. Сейчас он и вовсе выглядел беззащитным. Исчезла брызжущая через край божественная сила, рука утратила подвижность, нога срослась неправильно, а самодельная трость грозила переломиться в любой момент. Ши Цинсюань казался идеальной жертвой. Но только казался. Тому, кто учился у одного из лучших мастеров своего времени, не составило труда отразить удар ножа обычного человека и повергнуть того наземь. Тот, кто столетиями уничтожал опаснейших духов, не страшился простого убийцы. Тот, кто среди прогнивших небожителей всегда стоял за правый суд для простого народа, не колеблясь оборвал жизнь душегуба, охотившегося на слабых, его же оружием. Тот, кто всегда мгновенно находил взглядом Хэ Сюаня в переполненных банкетных залах, ощутил его присутствие в пустынном закоулке. Их глаза встретились. Хэ Сюань чувствовал себя глупцом из-за того, что решил, будто Ши Цинсюаню требовалась помощь. Не стоило наблюдать за ним после свершения мести. Не стоило следовать за ним сегодня. Не стоило сбрасывать маскировку, заметив нападавшего. Не стоило останавливать свою руку, увидев, как Ши Цинсюань готовился отразить атаку. Не стоило дожидаться конца этой стычки. А вот что следовало сделать, так это убраться подальше прямо сейчас, но Хэ Сюань всё глядел в эти глаза, чистые, как озёрная вода. Почему-то, хотя пахнуть должно было только кровью, вместо привычной морской соли, он ощущал свежесть пресной воды. Сама его природа голодного призрака, требовавшая брать, и брать, и брать, никогда не насыщаясь, не позволяла Хэ Сюаню тронуться с места. – Ты хотел удостовериться, что я не умру слишком рано? – неуверенно спросил Ши Цинсюань. В общем-то, он был прав. Хэ Сюаню действительно не хотелось, чтобы тот умер раньше срока. Вот только пока существует сам Хэ Сюань, пока он не ведает покоя, пока пустота, которой обернулась его душа, жаждет быть заполненной, любая смерть для Ши Цинсюаня станет слишком ранней. – Не рискуй собой, – произнёс Хэ Сюань вслух. Если бы он сказал всю правду, Ши Цинсюань отдался бы в его руки сам, выплачивая свой неизмеримый долг. И у Хэ Сюаня не нашлось бы воли отказаться. – Прости меня, молодой господин Хэ. Но он убил бабулю Чжу. Она была добра ко мне. Часто угощала мясным супом. Кажется, она варила лягушек, но их тоже не так-то легко поймать… Они оба знали, что Ши Цинсюань пошёл бы ловить душегуба, даже если бы тот выбирал своими жертвами лишь самых склочных старух на свете. Ши Цинсюанем двигала не месть, но справедливость. Благородный нефрит не утратит своих свойств, даже если шторма разобьют корабль и утянут его на дно. Хэ Сюаню в самом деле стоило уйти и никогда не возвращаться. Зарыться в глубокий слой ила и погрузиться в спячку, пока не прошли бы века и от существования Ши Цинсюаня не осталось бы и следа. Они больше не были друзьями, чтобы болтать о всякой чепухе между собой. Они никогда не были друзьями. – Когда-то лягушки были деликатесом, – сказал Хэ Сюань. – Точно! Лет сто пятьдесят назад, кажется? Ты и в самом деле не забываешь подобных вещей… Тогда ко двору императора прибыл повар-иностранец и привёз с собой рецепт. Сколько специй он использовал? Восемнадцать? – Он утверждал, что двадцать восемь, но… – …Ты полагал, что меньше, – Ши Цинсюань улыбался. Хэ Сюаню хотелось прямо сейчас отвести его в ближайший ресторан и заказать там несколько кувшинов вина. Ши Цинсюань бы пил, пока не начал петь, а потом пил бы ещё, пока не заснул на плече Хэ Сюаня. Последнее случилось всего однажды: несмотря на любовь к застольям, Ши Цинсюань знал свою меру. Кроме того, Хэ Сюань заявил, что в следующий раз не станет отводить его в гостиницу, а бросит прямо там. Он лгал, но Ши Цинсюань всегда верил его лжи. Ши Цинсюань поёжился. Ещё стояло лето, но ночами по столице уже гуляли осенние ветра, особенно жестокие к тем, у кого из одежды были лишь лохмотья. Хэ Сюань обязан был оставить его сию же секунду. Но голод сводит с ума, как ничто иное. – Я сниму тебе номер в гостинице, – он хотел было взять Ши Цинсюаня за руку, но остановился и схватил лишь рукав, – не стоять же нам над падалью всю ночь. А тебе нужна ванна. Ши Цинсюань послушно зашагал за ним, но на словах про ванну свёл брови. – Смыть пудру с волос, – пояснил Хэ Сюань. Ши Цинсюань оставался крайне чистоплотным, даже лишившись всякого крова. Он мылся при всякой возможности, рискуя время от времени собственным здоровьем из-за ледяной речной воды. Возможно даже, собирал какие-то травы, используя их как замену ароматическим маслам, которыми натирался раньше. По крайней мере, запах от него по-прежнему исходил приятный. Однако, готовясь к охоте на душегуба, Ши Цинсюань, чтобы придать себе сходства со стариком, покрыл волосы белёсой пудрой, от которой теперь наверняка мечтал избавиться. – Ты прав, – Ши Цинсюань сморщил нос, – в ней ещё и жиры намешаны. У одной моей знакомой есть связи в весёлом квартале, и она смогла раздобыть то, чем девушки оттуда мажут лица. Оно так неприятно ощущается! Не представляю, как клиенты целуют кожу, намазанную этим… Ой! – Жир не ощущается. Оно вообще безвкусное, – сказал Хэ Сюань, выпуская кончик прядки изо рта. С лица Ши Цинсюаня пропало всякое выражение. На мгновение он стал таким же, как вскоре после гибели Ши Уду: как если бы он даже не представлял, как испытывать чувства. – Ты хочешь съесть меня? – спросил он. – Ты боишься? Как и предсказывал Хэ Сюань, на это Ши Цинсюань произнёс: – Молодой господин Хэ имеет право делать со мной всё, что захочет. Хэ Сюаню хотелось сделать с ним что-нибудь, что заставило бы его улыбаться, улыбаться и улыбаться Хэ Сюаню каждый день. Но они оба этого не заслужили, так ведь? Его Мяо-эр была доброй девушкой, но она бы не простила такого предательства. Хэ Сюань попытался представить её улыбку. Прошло не меньше половины века с тех пор, как её лицо окончательно стёрлось из его памяти. Представлять иное лицо при слове «улыбка» он стал даже раньше. Хэ Сюань и в самом деле был ужасным женихом. – В гостиницу, – повторил он для Ши Цинсюаня. Хэ Сюань был отличным демоном. Жил, потому что не хотел отпускать никогда. Он имел право не отпускать никогда, так ведь сказал Ши Цинсюань? Когда в гостинице наполнили ванну, Хэ Сюань зашёл за ширму вместе с Ши Цинсюанем. Не хотел отводить от него взгляда. Ши Цинсюань раздевался неуверенно. Раньше им случалось посещать купальни вместе, но Ши Цинсюань доверял своему «другу» тогда. – Мне было бы легче, – сказал он вдруг, уже опустившись в воду, – если бы молодой господин Хэ прямо обозначил свои намерения. Нам ведь не осталось, что скрывать друг от друга? Намерений у Хэ Сюаня было два, очень простых: навсегда исчезнуть из жизни Ши Цинсюаня и навсегда остаться рядом с ним. Поэтому, при всей своей учёности, ответить на вопрос он не мог. Пришлось задать свой: – А чего хотелось бы тебе? – Наверное… продолжать помогать людям, насколько это возможно. Значит, он хотел, чтобы Хэ Сюань ушёл. Ожидаемо. Хэ Сюань сжал кулаки. Вот и всё. Последняя встреча. Он гнал мысль, что в любом случае не выдержит и вернётся. И тут Ши Цинсюань неожиданно добавил: – Или ты спрашивал, чего я хочу от тебя? Потому что… – его руки вцепились в деревянные борта, – мне бы хотелось, чтобы всё было похоже на сегодняшний день. Чтобы ты был рядом и помогал мне, а потом мы бы говорили о еде или о чём-нибудь ещё. – Ты хочешь, чтобы всё было похоже на прошлое, – уточнил Хэ Сюань, потому что описание Ши Цинсюаня явно отличалось от реальности этого дня. – Думаю, в своё время меня сильно разбаловали, – Ши Цинсюань улыбнулся, но глаза так и не поднял. Хэ Сюаню хотелось разбаловать его ещё сильнее. Невероятное создание, Ши Цинсюань, – после всего, что между ними было, продолжать любить Хэ Сюаня… Ши Цинсюань наконец устремил взгляд прямо на него и улыбнулся ещё шире: – Я пойму, если после этих слов ты отнимешь мою жизнь. Хотя, если говорить о том, чего я хочу, то… мне хотелось бы жить дальше. Честный и открытый, как всегда. Пока Хэ Сюань продолжал молчать, скрывать и обманывать в первую очередь самого себя. Притворяться, что сможет устоять, хотя был обречён с самого начала. С тех пор, как начал следить за смертной жизнью Ши Цинсюаня. С тех пор, как пытался спрятать его от собственной мести. С тех пор, как привык в странствиях стоять за его плечом. Хэ Сюань подошёл к лохани и наклонился, чтобы оказаться на одном уровне с Ши Цинсюанем. – Я Непревзойдённый. Если мне предложат жизнь, я возьму её, не считаясь ни с чьими желаниями. Коль скоро ты пообещал – так отдай её мне. Он накрыл губы Ши Цинсюаня своими. Тот послушно открыл рот, и Хэ Сюань приник к нему, как пьяный приникает к кувшину вина, уже даже не чувствуя вкуса – лишь жажду. – Отдай, – повторил он, едва оторвавшись, – отдай мне свои заботы, и свои сражения, и долгие дни в дороге, и тихие вечера в тавернах, и свои речи, и своё молчание, и часы смеха с друзьями, и мгновения битв с противниками – я всё заберу. Я буду рядом с тобой постоянно, потому что это всё – моё. Ши Цинсюань рассмеялся: – Что насчёт текущего момента? Когда мне нужно вымыть волосы? – Я их вымою. – Ты и вправду сильно напугал меня, ты знаешь? – Ты мне не ответил, – напомнил Хэ Сюань. Глаза Ши Цинсюаня округлились, будто он считал, что сказал уже достаточно. А потом он рассмеялся снова и заявил: – Да, Хэ Сюань. Забирай мою жизнь, а я заберу тебя. Как если бы он не сделал это давным-давно.