Эйфория

      

Take my hands now

You are the cause of my euphoria

Euphoria

Close the door now

When I'm with you I'm in utopia

      

Сейчас возьми меня за руки.

Ты — причина моей эйфории.

Эйфория.

Прикрой дверь сейчас,

Ведь когда я с тобой — наступает утопия.

      

— BTS — Euphoria

      В раздевалке никого, кроме них двоих. Свет приглушён — после изнурительного дня никому не охота сидеть под яркими флуоресцентными лампами. Поэтому здесь стоит полумрак и тишина. Хотя у Ильи внутри взрываются грёбаные фейерверки как те, которые он видит на четвёртое июля каждый год.              У Джунхвана плюшевые губы, пушистые ресницы и обжигающие касания. Целоваться с ним приятно. Больше, чем приятно, но у Ильи настолько пусто в голове, что других эпитетов подобрать он не может. Джуни аккуратный, осторожный и неторопливый. Он не целует, а пробует.              Илье мало, потому что он натурально дорвался.              Историки скажут, что они были просто близкими друзьями, но Илья — очень-очень плохой друг, потому что именно он первый притягивает Джуна к себе и, крепко зажмурив глаза, целует. Ну как целу-ует… решительно тычется губами в губы, как воробей клювом.              Он лишь чувствует, как замирает Джунхван и как собственное сердце творит что-то странное. Вероятно, у него все органы уже научились четыре с половиной оборота скручивать, а сердце решило, что сейчас самое время для тренировки. Хоть бы не подвело.              Страшно? Пиздец просто как страшно ему. Ладони, сжатые в кулаки, премерзко вспотели, поэтому он даже не решается как-то прикоснуться к Джуну — а вдруг ему будет неприятно?              «От потных рук будет неприятно, а от поцелуя, из ниоткуда взявшегося, не будет? Гений, браво», — язвительно шепчет ему внутренний голос, пока Илья про себя считает секунды до того, как Джуни его оттолкнёт.              Почему Илья вообще решил, что тому он может нравиться… так. Может быть он просто со всеми дружелюбный, а с Ильёй у них много общего — пьедестал, например, м?              — Илья, — на выдохе шепчет Джун, когда мягко отстраняется.              Илья открывает глаза. Ему просто кажется, или тот правда покраснел? Он, наверное, сам сейчас выглядит не лучше. Он чувствует, что у него сбилось дыхание, пальцы подрагивают, а ноги сейчас окончательно откажут. Ему ж ещё и на носочки привстать пришлось, чтобы дотянуться. Унизительно, в каком-то смысле.              — Что? — также тихо спрашивает Илья и смотрит… куда-нибудь. В глаза смотреть страшно, потому что он сделал что-то крайне смелое, но сомнительное. Однако ему совсем не стыдно, хотя должно быть.              Джунхван рвано выдыхает и кладёт сухую шершавую ладонь прямо Илье на пылающую щёку. Наверное, теперь очередь Ильи удивляться. Его ласково гладят, а он млеет от того, насколько всё на своих местах прямо сейчас. Ему приятно, он сдаётся и льнёт к руке, притирается. Джун напротив тихонечко смеётся и проводит большим пальцем по подбородку, приподнимая его слегка.              — Посмотри на меня, — просит он, и Илья подчиняется.              О, вау.              Чёлка падает на лоб, полностью закрывая брови, поэтому всё, на чём может задержать взгляд Илья, — это два чёрных глаза. У Джунхвана звёздочки в глазах, хотя это просто физически не возможно. Просто неяркие лампы так отражаются в густой темноте радужки. Он не выглядит оскорблённым, скорее заинтересованным. Улыбается, как ни в чём не бывало, и — блять — зачем-то проводит кончиком языка по губам.              У Ильи кружится голова, когда Джун делает крошечный шаг навстречу и притягивает его другой рукой за талию, продолжая ласкать его лицо. Он так близко, что они буквально делят одно дыхание на двоих.       Один вдох Ильи. Один выдох Джунхвана.              Меняемся.              Теперь Джунхван наклоняется первым и крепко прижимается губами, так резко, что Илья почти задыхается. Ладонь гладит его бок, скользит по талии и устраивается прямо на изгибе позвоночника.              С девчонками не так сладко целоваться, как с Джунхваном. У девчонок пачкучие помады, липкие блески, и они обычно устраивают руки вокруг его шеи, а не обнимают за талию. Они ниже его, поэтому приходится наклоняться, они хрупче, поэтому приходится держать себя в руках. Поэтому когда Джун языком раздвигает его губы, он не сдерживается и позорно вздрагивает.              Тот тут же тормозит.              — Тебе холодно? — водит он вверх-вниз по спине.              — Нет, — Илья загнанно дышит, словно откатал произволку со всем заявленным прыжковым набором. Что ж, в каком-то смысле, это действительно похоже на прыжок. Только не вверх на льду, а вниз с высоты Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке.              — Что-то не так? — правда интересуется. Правда боится?              А Илье-то всё так. Просто это что-то такое новое, такое неизвестное. Честно, учить четверной аксель было проще, чем открываться Джунхвану. Хотя он сделал это первым. И-ро-нич-но.              Сопротивляться невозможно, держать себя в руках — пусть его буквально держат в руках прямо сейчас — тоже. Он робко устраивает руки на бёдрах Джуни. У него под пальцами — мягкая ткань тренировочных штанов, приятная, тёплая, такая же как и владелец.              — Всё хорошо, — заверяет Илья и доверчиво смотрит в глаза. Большими пальцами выводит небольшие круги, мнёт и тянет ткань, волнуется, но взгляда не отрывает. — Поцелуешь ещё? — Он пытается улыбнуться, но, наверное, выходит не очень-то похоже.              Джуни прижимается лбом ко лбу, и Илья понимает, что он теперь точно никуда не денется. Взгляд из-под чёлки гипнотический, парализующий, но до одури волнующий. Джунхван похож на ласку, загнавшую в угол раненого воробья, который даже крылом пошевелить не может, чтобы отбиться. Поэтому Илья просто капитулирует и закрывает глаза.              Проходит, наверное, целая вечность, пока он не чувствует чужое тепло на губах. Илье неловко, что он теряется, но…              У Джунхвана плюшевые губы, пушистые ресницы и обжигающие касания. Целоваться с ним приятно. Больше, чем приятно, но у Ильи настолько пусто в голове, что других эпитетов подобрать он не может. Джуни аккуратный, осторожный и неторопливый. Он не целует, а пробует.              И Илья охотно отвечает ему. Пускает чужой язык меж губ и всхлипывает, когда он сталкивается с его собственным. Хватается за чужие штаны, тянет худи, неосознанно лезет внутрь и снова вздрагивает, когда касается голой кожи. Та гладкая, бархатная, и судя по лёгкой ухмылке в поцелуй — её на самом деле можно касаться.              — Ащ-щ, — шипит Джуни, когда Илья прикусывает губу. Он замирает, но другой быстро уверяет, — Всё нормально. Мне… понравилось.              Илья на пробу легко кусает ещё раз, шутки ради и, какое блядство, Джуни стонет. От этого сносит крышу. У Ильи мурашки по всему телу разбегаются, а сердце сейчас пробьёт дыру не только в его грудной клетке, но человеку напротив достанется. Два пострадавших за один вечер — это как-то чересчур.              Когда Джунхван отстраняется, Илья едва стоит на ногах. Честно говоря, ему кажется, что большую часть его веса натурально удерживает Джуни, потому что ноги ватные. В голове какой-то розовый туман, кружатся лепестки вишни и играет когда-то давно услышанная песня. Кажется, из Эйфории, но не одна из тех, под которую он катает.              Эта нежнее, мягче, слаще. Такая же нежная, как его кожа; такая же мягкая, как его улыбка; такая же сладкая, как их первый поцелуй.              — Эйфория, — шепчет он. И песня, и чувство.              Джунхван счастливо улыбается и в последний раз очаровательно чмокает его в нос.              — Возьмёшь меня за руку?                     Они, наверняка, выглядят очень глупо, когда прежде, чем выйти, вдвоём выглядывают в коридор, чтобы убедиться, что там никого. Так же глупо, как когда переглядываются друг с другом и хихикают. Совсем не глупо выглядит то, как они держась за руки выскальзывают из раздевалки, однако впечатление портит то, как они бегут по коридору.              Хотя, кому как. Эйфория влюблённости — это же совсем не глупо, правда ли?