Зря

Андрей со смирением заключенного наблюдает за очередными игрищами Горшка и Анфисы. Иногда так и хотелось треснуть кого-то из них по голове, чтобы только это прекратилось. Горшка — за слишком тупую полунаркотическую улыбку, Анфису — за присутствие на каждой ебаной репетиции. Чем ей тут намазано? Вернее, кем и что насыпано. Вопрос риторичен и совершенно бестактен, Князь никогда не задаст его в лицо. Тем более что это самое лицо в последнее время ведет себя крайне агрессивно, а Андрей, напротив, стал сдавать позиции, предпочитая оставаться в тени. Пассивничает, да не там, где хотелось бы. — Миша! Миша, это потрясающе! Господи, обязательно на всё реагировать так? Иногда кажется, что Анфиса реально испытывает оргазм от каждого звука со стороны Горшка. Раньше сам Миша примерно так же относился к его, Князя, детищам. Сейчас он только тушуется, принимая поток восхищений. Андрей чувствует себя лишним. Тут и без него всем хорошо. — Мне кажется, концовку надо переделать. Он не мог не вставить свои пять копеек в этот адов приемник купюр. А что, молчать в тряпочку? Нет уж, увольте. Кожаная юбка Анфисы угрожающе скрипит, когда она поднимается с колен Миши (где скоро от её постоянного присутствия появится ямка как в старом диване) и направляется в его сторону. Андрей держит лицо камнем, а руки — сжатыми в кулак. — Прежде чем критиковать чьи-то абсолютно гениальные мелодии, попробуй создать что-то побольше, чем второсортный шлягер. А ты, прости, к гениальности отношения не имеешь. Кажется, к концу этой эпохальной в своей напыщенности речи Князь должен был хрустнуть всем телом. Блядское «прости» звучит как «князь, где твоя корона из фольги и картона?», и это оскорбляет сильнее, чем все прямые слова о его простоте и глупости. Исподлобья он смотрит на Мишу, но с его стороны слышит извиняющееся: — Давай так оставим? — А давай! Рывком он поднимается с места, сдергивает с крючка куртку и благополучно покидает помещение, оставив после себя лишь пепельницу с окурками. В гулкой тишине коридора слышится насмешливое «ребенок», а затем тяжелые шаги. Понятное дело, кому они принадлежат, но от этого Андрей не останавливается. А смысл? Сейчас Горшок начнет лепетать что-то в её оправдание, и они разойдутся как в море корабли. Кто из них окажется «Титаником» — вопрос, не нуждающийся в ответе. — Князь! Да стой ты! Его грубо прижимают к стене затхлого коридора, который больше напоминает коридор шахты, нежели какого-то вполне приличного здания. Потолок до невозможного низкий, здесь влажно и холодно. А еще в нем, на удивление, есть золото. — Ты куда ушел? — А зачем я там нужен? Вам и без меня, смотрю, здорово. — Ты мне нужен, понимаешь? И, видимо, для пущего «понимания» целует, кротко притягивая верхнюю губу. Андрей, решивший, что сегодня не тот день, когда нужно бить рекорд по минимальному времени использования мимических мышц, подается вперед, но натыкается на барьер не только в лице плотно сомунутых горшеневских губ, но и какой-то неосязаемый. Иной трактовки, нежели «хорошего понемногу» и не придумать. Он в этой ситуации неуравновешенная тряпка, которую успокаивают поцелуем. Не расстраивайся, Княже, ты у меня умничка, но Анфиса… Сам понимаешь, не могу я с ней спорить. Так что возьми себе на память поцелуй и иди себе с миром. Хочешь еще? Нет, так нельзя, ты что! Кто он такой, чтобы соблюдать правила? Что за дурацкие выдумки, ему это совершенно не нужно. Двойная сплошная от его слов не становится ничем другим, и это напрягает. В его случае эти две чертовы полоски краски на полотне асфальта оказались стеной в тоннеле, а золото — пиритом.

***

Назойливая, не прибитая дождем пыль в перемешку с черными облаками гари оседает где-то в легких. На фоне этого нотации о вреде курения кажутся сказкой. Андрею приходится вдыхать это всё в большем объеме, потому что бегать он так и не научился. В трахее, наверное, уже можно сажать картошку, благо борозды готовы. Обливаясь потом, он толкает дверь и устремляется на верхний этаж. Совершенно непоэтичное спасение принцессы из лап зеленого змия. Князь и не рыцарь, а об облике принцессы вообще лучше молчать в тряпочку, чтобы не лишать детей красивой сказки. Он не каблук. Он не может им быть по определению: Горшок носит массивную плоскую подошву. Он бежит к Мише не потому что не может не бежать, а потому что… Так надо. Кто, если не он? Они все-таки друзья, иногда даже чуть больше, чем само понятие дружбы. Андрей бесцеремонно толкает дверь, летит по коридорам, мельком оглядывая все комнаты. Виновник переполоха находится внизу, в самой большой комнате, которая по совместительству носит звание самого захламленного помещения всея квартиры. Ожидая увидеть всё что угодно, Князев, мягко говоря, остается в ахуе от вполне мирной картины: Миша сидит на закрытом окне и даже блять не курит. Андрей замедляет шаг, внимательно осматривая пол: не хватало еще проткнуть чем-то ногу и подхватить гепатит со столбняком. — О, Андрюха… — Миша медленно тянет слова, словно каждое прогружается не меньше нескольких секунд. Глаза мутные, смотрят смазано, будто сквозь бокал. Он продолжает: — Я тут это… — Миша обводит рукой комнату, а потом звонко шлепает ладонь на бедро. — С Анфиской расстался. — А я тут причем? Поздравляю, что сказать. Князь разворачивается, чтобы уйти, но его останавливает сбивчивый поток слов. — Да ты не понял! Мы теперь можем… Ну… — Трахаться в открытую? На самом деле хотелось завести шарманку про запасной аэродром и замену одной шлюхи на другую. Просто так, чтобы позлить Горшка, а не от реальной обиды. — Нет. — звучит до мурашек серьезно. Ноги вязнут в чем-то тяжелом и липком. Эта субстанция холодная и противная, из нее хочется вырваться, но не получается. Миша встает и медленно подходит к нему сам. Движется целеустремленно, разрезая носом густую тишину и останавливается только в нескольких сантиметрах от Андрея. Тот уже знает, что будет дальше. Губы привычно впиваются в другие, язык скользит в рот, встречаясь с чужим. Это столкновение спусковым крючком поджигает порох. Снег (он понял, на что это было похоже) начал таять, ноги могли двигаться дальше, немыслимым образом не путаясь и не роняя тело. Они, не сговариваясь, танцуют к пыльному матрацу на полу и неловко падают. Снег тает, когда они неистово срывают одежду друг с друга, уничтожая открытые участки кожи укусами. Снег растекается мартовскими лужами, когда Андрей сжимает в зубах костяшку пальца, пока Миша вколачивает его в этот жесткий матрас. На месте высохших луж наносят пунктиром новую разметку в одну линию, когда оба пытаются угомонить сердцебиение и восстановить силы. Наконец-то они смогут пересечься не только здесь.