Зыбучие пески

      Стоны. Касания. Дрожь тела, чужой руки, которую стоит убрать за спину, придавливая к ней. Неровное дыхание, ухудшающееся с каждой секундой, словно это убийство, и я почти могу это так назвать. Я бы хотел его прикончить, разорвать полотно его жизни, как он разрывает полотна своих картин, которые ему почему-то не понравились, когда до сдачи заказчику остался один час.       Стоны, стоны, стоны, стоны. Может, я просто схожу с ума, ведь почти не слышу его «перестань, я больше не могу», и, наверное, в эти моменты стоит заканчивать, но…       Хах.       …       Мысли теряются, как только я открываю замок двери, слышу звон ключей, которых мне дали запасную пару, быстро оглядываю нелепый брелок с морковью и толкаю дверь вперёд. Бессмысленно рассуждать о том, чего даже не было. Никогда. Ни разу. Кто ещё из нас фантазёр.       Снимаю обувь, скидываю куртку, захожу в большую комнату и ставлю на убитый жизнью журнальный столик пакет с едой из фастфуда. Просто потому, что он наверняка ещё не ел.       Хах, он даже не заметил, как я пришёл.       Стоит и намалёвывает свои песочные пейзажи, с головы до ног в краске, и нет бы постелить хоть что-нибудь на пол. Полотно на мольберте было слишком огромным, и даже его не хватит, чтобы он вытащил свою так называемую «большую душу» на холст.       Будет трагично, если этот песок тоже потом сгорит. Привычки, чтобы добавить «огоньку» картине. Именно поэтому еду ему покупаю я, ведь у него никогда нет денег.       — Кхе-кхем.       Он вздрогнул, едва не выпустив из рук кисть, и обернулся.       — О, это ты.       — И тебе добрый день.       — Уже день?       Стоит ли мне удивляться? Я оттащил от его мольберта один чистый (наверное, даже единственный) стул к журнальному столику и начал распаковывать еду. Она всё ещё была горячей, даже кофе, на удивление, разогревать в микроволновке не надо.       — Ты сколько дней над этим торчишь?       Он развернулся обратно к своей картине и обратным кончиком кисти почесал за ухом. За другим у него их две уже торчало, наверное, он про них забыл.       — Ну, кажется вчера начал. Какой сегодня день недели?       — Вторник.       — А. Тогда я начал в воскресенье.       Зачем я здесь? Это то, что он уже когда-то спрашивал и спросил бы кто-то, это читающий. Что ж, я не знаю. Каждый раз, когда задумываюсь, хочется прострелить себе мозги или забить этого парня до смерти всеми этими стульями, которые он разукрасил.       Потому что меня тянет сюда. Тянет к нему. Потому что, блять, дел у меня других будто нет. Потому что совесть сожрет меня, если я не буду уверен, сожрал ли что-нибудь он, не помирает ли тут с голода, ну или не избивает ли его тут очередной заказчик, потому что мой милый не хочет возвращать деньги, а картину порвал в клочья.       Зачем я здесь?       — О-о-о, сегодня курочка!       — Пх. Кушай, не обляпайся.       И мы меняемся местами: он садится на стул и ест, наверное, впервые за три дня хоть что-то, кроме кофе, а я подхожу к его новому шедевру. Золотой песок, развевающийся порывистым ветром, две фигуры где-то посредине.       — Картина так себе.       Он фыркает, даже не обижаясь:       — Мне за неё крупную сумму отвалили, так что плевать.       — О? Тогда я не приношу ничего в следующий раз?       Он развернулся ко мне с набитым ртом и поражённым взглядом. Ребёнок, честное слово. И взгляд такой, словно заплачет. Я только заулыбался и пожал плечами, вновь возвращаясь к картине. Скукота, если честно. Полотно большое, а ничего на нём, кроме песка и пустынной жары, не происходит. Наверное, заказчик (если картина до него всё-таки доберется) повесит её где-нибудь в огромной гостиной, размером как три эти студии, и будет звать гостей, говорить, мол, смотрите, какая гениальная композиция!       Я всё ещё не понимаю, как такой известный человек выживает на фастфуде, который я приношу. И на кофе. И в этой студии, ломаной-переломаной, если за каждую безвкусицу получает чек с четырьмя нулями. Загадка Джокера, не иначе.       — А это кто? Ты что ли?       Отряхнув руки и быстро вытерев пальцы одноразовой салфеткой от курицы, он соскочил со стула и подошёл к картине, важно встав рядом.       — Я. Нравится? — довольная лыба и хитрый взгляд. Я лишь изгибаю бровь и отмалчиваюсь, пытаясь разглядеть вторую фигуру посредине.       — А кто это?       — Это ты.       Брови взлетают вверх. И зачем он вписал меня в картину? Нас обоих? У заказчика, видимо, крыша поехала, если он позволяет малевать что угодно, лишь бы это было большое полотно. Или мой милый крышей поехал, ведь бить потом будут его, а не меня. Но это не новость.       — И что со мной? Здесь только половина тела.       — Ты не видишь? Это же зыбучие пески! Тема-то с пустыней, а ты здесь тонешь.       — И ты на это смотришь.       — И я на это смотрю.       Мы просто глядим друг другу в глаза, и я бы правда завалил его за эту хитрую ухмылку на его губах. Думайте, что хотите. К сожалению, во мне, почему-то, много терпения, поэтому этот парень всё ещё жив. И на нём всё ещё нет оставленных мною следов.       Я выдохнул и отвернулся от картины, а он снова принялся там что-то намалёвывать.       Эти гении, которых хочется уничтожить. Которые почему-то знают слишком много, ведь он нарисовал, как я тону в зыбучих песках, а он просто стоит и на это смотрит. Если это действительно мы.       Если он не пытается раскрыть рот и сказать мне, что он думает, напрямую.       Хах.       Раз так, хорошо. Как хочешь.       Раз так, я утону в зыбучих песках, а он навсегда останется в этой пустыне. И…       — Картина отстой.       — Мне за неё заплатили.