The Hole in My Heart Shaped Like You

Вечность сожалений. В этом и заключалась главная угроза. Такова была сделка. Но Кастиэль не мог сожалеть. Он знал, что должен был сделать это. За свою долгую, долгую жизнь он совершил достаточно зла, чтобы было о чём сожалеть, достаточно, чтобы прожить тысячу жизней, хотя бы раз не совершив фатальной ошибки или катастрофического просчёта, и как только одна из этих жизней закончилась, всё началось бы сначала. Но он не сожалел ни о чём. Потому что последнее, что он сделал, — спас жизнь Дину Винчестеру, и об этом он никогда не мог жалеть.

***

Вечность уже не была такой долгой, как раньше. Он помнил самое Начало. Он был младшим среди своих братьев и сестёр, но он всё равно был сотворён до того, как Вселенная остыла. Он наблюдал за вихрем энергий, объединением материи в звёзды, планеты, облака Оорта. Его внимание привлекла одна маленькая, ничем не примечательная, скалистая планета, в сферах которой зазвучали длинные осанны, взорвались вулканы, вскипели моря. Сгустки материи собрались вместе в тёмных глубинах, учась выживать, расти и процветать, чтобы передать волю к жизни своим потомкам, которые, ошеломлённые, проскользнули в новые ниши и разработали новые модели поведения, которые помогли бы им сохранить наследие, поскольку все вокруг них либо барахтались и умирали, либо адаптировались к новым условиям. Он был там, когда первые голые, неразумные клетки цеплялись друг за друга. Каждая из них предлагала защиту, чтобы целое — многоклеточное существо! — могло жить. Он был там, когда первая тяжело дышащая рыба выплыла на берег в этот жаркий, сухой мир, вдохнула воздух вместо моря и завоевала сушу, плодясь и размножаясь. Он был там, когда первый тусклый огонёк разума пробудился в странных животных с мудрыми глазами и умелыми руками. Он наблюдал, как они распространились из колыбели того, что когда-нибудь будет называться Африкой. Их популяризация стала настолько обширной и безжалостной, что мир всё ещё сотрясается от её титанических шагов, ведущих её к славе или же гибели. Это нельзя было назвать вечностью, хотя иногда так казалось, и он надеялся, что сможет проживать это снова, снова и снова, потому что в ином случае не на что было бы смотреть, не на что было бы надеяться на всей огромной и тёмной земле, завоёванной пустотой. Ему говорили, что он не найдёт ничего, кроме сожалений, и хотя он бросил вызов этой судьбе, угроза вечности оставалась. И всё же, несмотря на это, он приветствовал Пустоту с радостью в душе и любовью в сердце и смирился со своей судьбой, не имея ничего, кроме надежды, которая даст ему утешение в этом бесконечном мире, — надежды на то, что Дин Винчестер останется в безопасности. Тогда ничто не удивило его больше, чем это: едва он, казалось, ступил во владения Пустоты, едва услышал её пронзительный крик, полный ненависти, гнева и радости победы, как он моргнул и обнаружил, что смотрит в отчаянные зелёные глаза, почувствовал, что его обнимают сильные руки, услышал, как его голос повторял снова и снова: — Кас, Кас, Кас, я держу тебя. Я вернул тебя. Слава богу, я вернул тебя. Он почувствовал слёзы на своей шее. Дин прошептал: — Кас, я… — и замолчал. Кастиэль цеплялся за то немногое, что у него было, и ждал, когда Дин закончит свою мысль, чтобы сказать слова, которые Кастиэль одновременно жаждал и боялся услышать. Но Дин молчал, и Кастиэль почувствовал, как внутри что-то оборвалось. *** Он был призраком в Бункере. Он переходил из тени в тень, избегая других обитателей, когда мог, опуская глаза и приглушая голос — когда не мог. Он вернулся ослабленным, его Благодать была тонкой и хрупкой под его человеческой оболочкой. Он обнаружил, что ему нужно есть и спать, но старался делать и то, и другое, когда никто не видел, в местах, куда никто не заходил. Он ускользал от них, от своих друзей, с их добрыми, печальными глазами, не в силах ответить на их вопросы. Неспособный противостоять требованиям, которые Дин никогда не предъявлял к нему, но которые он наваливал на себя, как камни. — Кас, — сказал Дин — Я собираюсь приготовить блины. Ты будешь? У нас есть черника. Кастиэль покачал головой. Он не мог поднять глаз. Дин на мгновение замолчал. — Давай, чувак, тебе нужно поесть. Я знаю, что ты это делаешь. — Я в порядке, — его голос был грубым, как будто он не говорил столетиями. — Я ел вчера. — или позавчера; он не был уверен. Может быть, на прошлой неделе. Дин издал фыркающий, недоверчивый звук. — Ты чахнешь, Кас, — сказал он, и Кастиэль услышал разочарование, даже гнев, за словами. — Мы вытащили тебя не для того, чтобы снова потерять, чёрт возьми. Кастиэль крепко зажмурил глаза. Боль от беспокойства Дина была невыносимой, но он знал, что на этот раз не сможет избежать её, должен ответить на неё. — Я люблю чернику, — сказал он наконец, и вдруг вспомнил, как сидел в Импале с Дином в странной шляпе, Дин улыбался и был счастлив рядом с ним. «Я твой Гекльберри», — сказал тогда Кастиэль. Он почувствовал, как у него сжалось горло и защипало глаза. Теплая ладонь легла ему на руку. — Ладно. Всё в порядке, Кас, — сказал Дин, теперь более спокойно, гнев исчез из его голоса. — Пойдём на кухню. Я научу тебя, как их делать. Кастиэль отстранился — медленно и нежно, но всё равно отстранился. — Нет, я… я приду, когда всё будет готово. Мне надо… Надо кое-что сделать. Я должен идти. Он не смотрел на лицо Дина, ему было невыносимо видеть, какие эмоции там были; было достаточно тяжело слышать усталость и смирение, когда Дин сказал: — Да, эм, всё в порядке. Я позвоню тебе. Где ты будешь? Последнее звучало безнадёжно, потому что Кастиэля редко можно было найти, у него не было ни комнаты, ни места для отдыха. Но на этот раз он останется. Ради Дина, который шёл на всё ради него. — Я буду в библиотеке, — сказал он, хотя чувствовал, что это обещание душит его, как петля на горле. Он повернулся и ушёл, ни разу не взглянув Дину в глаза. Блины были восхитительны, и они ощущались у него в животе, словно свинец. *** Дин никогда не упоминал о том, что произошло тогда, что сказал Кастиэль, или что он сам чувствовал. Он был добрым, заботливым и внимательным. Он следил за тем, чтобы Кастиэль ел, спал, мылся. Он познакомил Каса с Нетфликсом и горячим какао. Но он так и не сказал ни слова, и Кастиэль обнаружил, что у него тоже нет слов. — Эй, Кас, могу я с тобой поговорить? Кастиэль вздрогнул, не услышав, как Сэм вошёл в комнату. Его переполнял странный страх, граничащий с паникой, потому что он не мог чувствовать присутствие своих друзей вокруг себя, и ему приходилось полагаться на такие ограниченные чувства, как зрение и слух. Как и всем людям. — Конечно, Сэм, — сказал он. Кас повернул голову, чтобы заговорить, при этом не поднимая взгляд на Сэма, только теребя коробку с амулетами, которую нашёл на пыльной полке, помеченную как изделие ведьмы восемнадцатого века. Он пришёл в эту тёмную кладовую, чтобы спрятаться от всего мира, и ему было немного стыдно, что его обнаружили. То, что его нашёл Сэм, а не Дин, было небольшим утешением, но это было действительно очень слабое утешение, и он осознал, что не может быть благодарен за это. Сэм сделал паузу, возможно, надеясь, что друг посмотрит на него, но Кастиэль упрямо не сводил глаз с картонной коробки в своих руках, и в конце концов Сэм вздохнул. — Слушай, чувак, ты должен поговорить с ним. — С кем? — спросил Кастиэль. Он не знал, почему сказал это; было глупо, даже жестоко, так играть с беспокойством Сэма. — Кас… — начал Сэм. — Я не могу, — сказал Кастиэль. Он поставил коробку на пол, прижал пальцы к крышке. — Я… мне нечего сказать. — Нечего сказать? — Голос Сэма повысился, в его терпеливом тоне сквозило разочарование, и Кастиэль внутренне содрогнулся. — Кас, Дин работал месяцами, пытаясь найти способ вернуть тебя. Я имею в виду, мы все этим занимались, но он был словно одержим этой целью. Он почти не спал и не ел. Однажды мне пришлось дать ему успокоительное — он не спал более тридцати шести часов, занимаясь исследованиями, и у него начались галлюцинации. — Сэм глубоко вздохнул, и краем глаза Кастиэль увидел, как он запустил руки в волосы. — Я не знаю, что случилось, — сказал Сэм. — Дин не хочет говорить об этом. Всё, что он сказал, это то, что ты спас его и ушёл. — он сделал паузу, затем продолжил, мягко, но твёрдо. — Он был развалиной, Кас. После того, как мы победили Чака — что мы и должны были сделать — он просто развалился на части. Спился бы, если бы я не остановил его и не спрятал весь алкоголь. Может быть, напился бы до смерти. Это было настолько плохо, что я подумал о том, чтобы отвезти его в больницу. Но через три дня он встал и больше не останавливался, ни разу, ни перед чем и ни перед кем, пока мы не вернули тебя. Кастиэль закрыл глаза. На него давила тяжесть, раздавливая его чувством вины, страхом и потерей. Он чувствовал, что не может дышать. — Прости, — прошептал он. — Не говори это мне, — сказал Сэм. — Скажи ему. — он подождал немного, но Кастиэль не мог ему ответить. Сэм снова вздохнул, затем повернулся на каблуках и ушёл, не сказав больше ни слова.

***

Сон был, пожалуй, худшей частью возвращения. Сон означал, что он должен был оставаться на одном месте по крайней мере несколько часов, что увеличивало его шансы быть найденным. Сон означал уязвимость. Сон означал сны. Конечно, Кас видел сны, когда был человеком. Поначалу это был странный и пугающий опыт — терять сознание по нескольку часов каждый день, подвергаться влиянию образов и звуков, которые не имели смысла, или, что ещё хуже, кошмаров, которые действительно имели какой-то смысл — повторение всех ошибок, которые он когда-либо совершал. Каждой ошибки. Тем не менее, время шло, и он привык спать, и кошмары в конце концов утихли до такой степени, что он мог лечь спать ночью без страха. Но теперь всем, что он мог видеть в своих снах, была темнота Пустоты и глаза Дина, полные слёз. Он не мог проснуться — с криком, от холода и дрожи, — вместо этого он оказывался в ловушке бесконечных кошмаров, полных страха и печали, ему снова и снова снилось одно и то же, и снова, и снова, пока сон едва не касался его усталости, и даже мысль о том, чтобы закрыть глаза на короткое время, стала ужасающей. Сейчас он лежал в одной из самых отдалённых спален, из которой некоторое время назад убрали всю мебель, кроме кровати и стула со сломанной ножкой. В тот день он чувствовал себя особенно неуютно и не решился зайти в более обитаемые части бункера в поисках постельного белья, поэтому завернулся в свой плащ, прежде чем упасть на голый древний матрас. Он уставился в потолок и удивился тому, как всё дошло до такого.

***

Он не знал, почему прятался, перебираясь из одной заброшенной комнаты в другую, избегая единственной семьи, которая у него осталась. Он не знал, почему просто не ушёл, не избавил себя от всей боли, которую принесло возвращение к жизни на этот раз. Он не знал, почему просто не лёг и не умер. Он видел слёзы в глазах Дина всякий раз, когда закрывал свои собственные. Может быть, именно поэтому он и остался. — Кас… Боже мой, Кас! — Голос Дина звучал потрясённо, даже испуганно, и Кастиэль почувствовал, как новое бремя вины легло на его сердце. Ему удалось найти комнату, которая была заранее защищена от обнаружения. Возможно, у него осталось достаточно благодати, чтобы видеть сквозь чары, возможно, это было совпадение. Он понятия не имел, был только благодарен, что у него будет перерыв от Сэма, Дина, Джека и их неустанной заботы. Он стоял перед дверью несколько долгих мгновений, положив руку на твёрдое дерево, чувствуя, как сила символов проходит через его физическое и небесное тела, прежде чем снова выскользнуть из комнаты за одеялами и водой. Это было четыре дня назад. Возможно, больше — он сбился со счёта. Он знал, что был слаб и болен. На третий (или четвёртый?) день он нашёл батончик мюсли в кармане своего пальто и съел его, запив остатками воды. Потом он улёгся в своё гнёздышко из одеяла и невидящим взглядом уставился в стену. Он не был уверен, спал он или нет, были ли кошмары сном или галлюцинациями наяву: темнота, вой и слёзы Дина. Теперь сильные руки подняли его, придерживая за спину и голову. — Какого чёрта, Кас, — задыхался Дин, — Какого чёрта? — Он остановился и уткнулся лицом в шею Кастиэля, вцепившись в ангела онемевшими пальцами. Кастиэль лежал неподвижно, не в силах теперь даже вздрогнуть, хотя всё в нём хотело убежать. Нет, не всё. Какая-то часть его всё ещё стремилась к Дину, хотела прикоснуться к нему, провести рукой по мышцам его спины, провести пальцами по его идеальным губам. Кастиэль хотел обнять человека, которого он спас, человека, которого он восстановил из праха и пепла, хотел чувствовать его, слышать его, пробовать его на вкус и быть с ним рядом. — Дин, — это всё, что он смог сказать. — Зачем ты это делаешь, чувак? — прошептал Дин после долгого, напряжённого молчания. — Почему ты прячешься от нас? От меня? Ты… ты сказал… Да, так оно и было. Кастиэль произнёс те слова. Слова, которые он копил в своей несуществующей душе практически с тех пор, как положил руку на плечо Дина, оставив на нём свой отпечаток, и поднял из глубин ада. Это был конец, единственный выход, и поэтому, наконец, он произнес слова, полные радости и горечи. Но Кас был уверен в том, что никогда больше не увидит Дина. «Когда я испытаю момент истинного счастья, Пустота явится и заберёт меня навечно.» «С тех пор, как я взвалил на себя эту ношу, это проклятие, я всё думал, на что же похоже моё истинное счастье. Я так и не нашел ответа, ведь то единственное, чего я хочу, я никогда не смогу получить.» «Счастье не в том, чтобы обладать, а в том, чтобы быть и просто сказать это.» «Всё, что ты делал в жизни, хорошее и плохое, ты делал во имя любви…» «Ты самый заботливый мужчина на Земле. Ты самый бескорыстный, любящий человек, которого я знаю…» «Ты изменил меня, Дин…» «Я люблю тебя.» — Я… — начал он, но не смог продолжить. — Я слышал тебя, Кас, — тихо сказал Дин, так тихо, что Кастиэль едва мог разобрать слова. — Я слышал тебя. Кастиэль затаил дыхание. Он безвольно лежал в объятиях человека, которого любил, и желал умереть, чтобы не пришлось слышать отказ, который, как он знал, последует, ведь всегда есть крошечное, разрушительное «но». Но Дин больше ничего не сказал, просто поднял его и вынес из защищенной комнаты обратно в обитаемую часть бункера, в его собственную спальню. Он уложил Кастиэля на кровать, подложил ему под голову подушки, укрыл одеялом и долго-долго сидел, просто глядя ему в лицо, положив свою руку на руку Кастиэля. — Кас, я… — начал Дин, затем остановился и отвёл взгляд, хотя его рука не двигалась с места; Кастиэль чувствовал, что его рука может вспыхнуть в любую секунду. — Я… — снова начал Дин, снова остановился. Он сделал долгий, тяжелый вдох. — Тебе нужно поесть, чувак, — сказал он наконец совсем другим голосом. Он встал, и если Кастиэль думал, что воспламенится от прикосновения Дина, то теперь он замер от его отсутствия. — Постарайся отдохнуть. Я тебе что-нибудь принесу. «Ты самый бескорыстный, любящий человек, которого я знаю…» Кастиэль лежал один в постели Дина и плакал. Позже в комнату вошёл Джек, неся на подносе миску супа и бутерброд с арахисовым маслом и желе. Все эти дни он был добр с Кастиэлем, его естественная жизнерадостность, без сомнения, смягчалась молчаливостью и безжалостным молчанием Кастиэля с момента его возвращения. Джек ничего не сказал о том, что произошло, о том, как они с Сэмом и Дином, должно быть, искали, как они, возможно, волновались. Выражение его лица было спокойным, почти безмятежным, когда он уговорил Кастиэля сесть, заставил его съесть большую часть бутерброда и половину супа. — Хорошо, что ты вернулся, Кастиэль, — сказал Джек, собирая всё обратно на поднос. Его улыбка была такой теплой, такой беспристрастной и спокойно счастливой, что Кастиэль почувствовал, как у него защемило сердце оттого, что он когда-либо причинял ему хоть малейшее беспокойство или боль. — Джек, я… — начал Кастиэль, но слова застряли у него в горле. Джек покачал головой, хотя всё ещё улыбался. Он положил длинную, худую руку на плечо Кастиэля. — Пожалуйста, не покидай нас снова, хорошо? Не оставляй его… В последний раз похлопав Кастиэля по плечу, Джек взял поднос и вышел из комнаты. Кастиэлю ничего не оставалось, как смотреть ему вслед и гадать, когда же он успел так повзрослеть.

***

Дин вернулся позже. Кастиэль заснул; он отчаянно боролся с этим, но был истощён как физически, так и морально, и в конце концов сдался. К счастью, ему ничего не снилось, а когда он проснулся, то увидел Дина, сидящего в кресле рядом с кроватью и уставившегося на свой телефон. Ему потребовалось всего мгновение, чтобы заметить, что Кастиэль проснулся — уловил ли он изменение его дыхания? Или какой то другой тихий звук? Дин повернулся, и его лицо озарилось мягкой, лёгкой улыбкой. — Доброе утро, солнышко, — пробормотал он. Он посмотрел на часы, и его брови удивленно поползли вверх. — Или добрый день. Уже почти 14:30… — его улыбка стала чуть шире. — Как ты себя чувствуешь? Стало лучше? Кастиэль посмотрел в это прекрасное лицо, и на мгновение у него не нашлось слов, человеческих или ангельских, древних или ныне существующих. Дин нахмурился, между его бровями появилась небольшая морщинка. — Кас? Кастиэль сглотнул. — Да, я чувствую себя лучше. — Он попытался сесть, благодарный за то, что это дало ему повод повозиться со своими конечностями, постельным бельём и избежать невыносимой тяжести внимания Дина. — Спасибо. — Хорошо, — сказал Дин. Он потёр руки о бёдра. — Это хорошо. Пора вставать. — Почему? — Потому что пришло время принять душ, — сказал Дин. Он встал и протянул руку. Кастиэль уставился на него. — Душ? Лицо Дина приобрело немного сочувственное выражение. — Извини, приятель, но ты прятался где-то почти шесть дней, и вроде как немного попахиваешь… Кастиэль не думал, что способен испытывать большее унижение, но, очевидно, он недооценил свои возможности. Он отпрянул, чувствуя себя пристыженным, глупым и больным из-за того, что Дину пришлось видеть его таким. — Прости, — пробормотал он. — Не извиняйся, Кас, — мягко сказал Дин, всё ещё протягивая руку. — Давай просто приведём тебя в порядок, хорошо? Сможешь удержаться на ногах? Кастиэль смотрел на руку Дина, разрываясь между желанием прикоснуться и порывом отстраниться, боясь того, что может произойти, если их кожа соприкоснётся напрямую, без преграды в виде ткани. — Да, я могу стоять, — сказал наконец он, отводя взгляд. Боковым зрением он увидел, как рука Дина дрогнула и бессильно опустилась. Кастиэль сел. Голова у него была лёгкая, и волна головокружения нахлынула на него и быстро прошла. Глубоко вдохнув, он вытянул ноги, чтобы поставить босые ступни (кто снял с него носки и обувь? Дин?) на пол. Он сделал ещё один осторожный вдох и заставил себя выпрямиться. — Эй, осторожно! — Дин схватил его, когда тот покачнулся, и Кастиэль упал вперёд в его объятия, когда его колени подогнулись, а перед глазами всё поплыло. — Полегче, тигр, — сказал Дин, перемещая их обоих так, чтобы одна рука Кастиэля была у него на плече, а другая — у него на талии. — Ничего страшного. Ты всё ещё немного дрожишь, вот и всё.- Дин поднял руку Кастиэля повыше. — Такие голодания тебя и до смерти довести могут, — пробормотал он себе под нос, очень тихо, но Кастиэль услышал это. — Дин, мне жаль… — начал Кастиэль, мучимый стыдом. На этот раз голос Дина звучал немного резче, но его руки были нежными. — Больше никаких извинений, Кас, я серьёзно. Только по одному шагу, хорошо? Кастиэль стиснул зубы, но ничего не сказал, позволив вести себя — почти нести — медленно через комнату, по коридору, в общую ванную. Дин, тем временем, продолжал непрерывно подбадривать: — Ещё несколько шагов, ты отлично справляешься, да, вот так… Ты в порядке? Тебе достаточно тепло? Мы уже почти пришли, — это Кастиэля одновременно слегка раздражало и бесконечно успокаивало. Он остро ощущал тело Дина рядом со своим, пока они шли, его тепло, его твёрдость. Каждая точка соприкосновения между ними ощущалась как раскалённое железо, вплавлявшееся в его плоть и кости, пока он медленно шёл по бетонным коридорам. В груди у него было слишком тесно, он был переполнен чем-то, чему едва мог дать название: не любовью, не стыдом, не горем, а такой тоской и отчаянием, что он не знал, как всё ещё может двигаться и дышать без крика. — Вот и пришли, — наконец сказал Дин. Мягко, почти нежно, он усадил Кастиэля на одну из скамеек, которые тянулись по центру большой комнаты, затем остановился и критически осмотрел его. — Знаешь, ты всё ещё выглядишь измотанным. Я думаю, что лучше набрать тебе ванну; я её приготовлю, хорошо? — Он внезапно остановился, посмотрел в потолок и прочистил горло. — Ты сможешь, э-э, ты сможешь раздеться сам, или тебе нужна будет помощь? — неловко протараторил последний вопрос Дин. Кастиэль уставился на него, отвлечённый от своих страданий очевидным смущением друга, но Дин всё ещё смотрел в сторону, его уши были ярко-красными. Напряжение в груди Кастиэля ослабло. Он не понимал, что происходит. — Я думаю, что справлюсь, — сказал он наконец, грубо и неуверенно. Дин выглядел так, словно пытался ободряюще улыбнуться, но его глаза были широко раскрыты и округлились. — О, хорошо. Здорово. Эм… — Он быстро подошел к шкафу и принёс оттуда большое белое полотенце. — Э-э, вот… ну, знаешь, пригодится когда ты закончишь. Я уже купил тебе кое-какую одежду. — Он указал на небольшую стопку дальше вдоль скамейки. — Я думаю, ты можешь и, э-э, одеться сам. После… Да? — Конечно, — автоматически ответил Кастиэль, почти не понимая, с чем именно он соглашается. Дин потёр руки и попробовал ещё раз улыбнуться, на этот раз уже более удачно. — Ну что ж, ванна сама себя не наберёт, — сказал он и поспешил прочь. Кастиэль неподвижно сидел на скамейке и смотрел вслед удаляющейся спине Дина. Он не сделал ни единого движения, чтобы встать и раздеться. Ему казалось, что он больше никогда не сдвинется с места. Что хорошего это принесёт? Для чего ему это делать? Он мог бы мыться, есть, спать и передвигаться, как любое другое живое существо, и ничего бы не изменилось. Он посмотрел вниз на полотенце в своих руках, на самом деле не видя его, но видя руки, которые подали его, руки, которые вытащили его из Пустоты, которые подняли его, пронесли по гулким коридорам бункера и уложили в кровать их владельца. Он почувствовал давящую боль из-за отсутствия этих рук сейчас и злость на себя за то, что даже на секунду представил, что заслужил их прикосновение. Он хотел, он желал, но он боялся… — Хэй, Кас…- голос Дина прорвался сквозь его туманные размышления. — Ты, эм… ты всё ещё одет… Кастиэль вздрогнул и моргнул, переведя взгляд на него. Грудь болела, как будто он выныривал из глубин океана, задыхаясь от перепадов давления. — Ох… да. Мои извинения… Дин нахмурился. — Что я говорил об извинениях, Кас? Не беспокойся об этом. Но ванна готова; ты же не хочешь, чтобы она остыла, правда? Давай, я думаю, ты можешь снять свою одежду там. Дин подошёл к нему и молча наклонился, снова обняв Кастиэля за талию и подняв его на ноги. Кастиэль издал протестующий звук, но Дин либо не услышал, либо ему было всё равно, и просто прижал Кастиэля к себе и повёл его в нишу, где стояла огромная антикварная ванна, отделённая от остальной части комнаты тяжёлой холщовой занавеской. — Так, приятель, — сказал Дин, когда они стояли перед ванной, из которой поднимался тёплый пар. Он искоса взглянул на Кастиэля. — С тобой всё будет в порядке? Кастиэль высвободился из объятий, хотя почти мгновенно пожалел о потере прикосновений. — Я в порядке, — солгал он. Дин бросил на него последний, полный сомнения взгляд, прежде чем повернуться спиной. — Хорошо. Но я буду рядом, если вдруг тебе понадоблюсь, ладно? Я не буду смотреть или что-то в этом роде, но я буду, ну, знаешь, прямо здесь. — Он скрестил руки на груди, и Кастиэль увидел, как его плечи сгорбились, а поза напряглась. — Постарайся не заснуть и не утонуть, пожалуйста, — пробормотал он, как бы про себя. Кастиэль постоял в нерешительности несколько долгих вдохов, затем отвернулся и начал медленно снимать одежду. Он возился с застёжками, как будто никогда раньше не видел пуговиц и молний, но в конце концов справился без помощи Дина и стоял голый и бледный перед горячей ванной, его ноги замёрзли на полу, а сердце тяжело билось в груди. Дин, казалось, почувствовал, что он закончил, возможно, он прислушивался к мягкому шороху ткани и заметил, когда тот стих, и сказал позади него: — Ты сможешь залезть в неё самостоятельно? Она довольно глубокая… Кастиэль ничего не сказал, но сделал шаг вперёд и положил руки на край эмалированной ванны, чтобы не упасть. Осторожно он перекинул одну ногу через бортик, перенес вес на руки, и подтянул к себе другую ногу. Вода была очень горячей: на мгновение ему показалось, что из него вышибло весь воздух, и он задыхается. Затем его тело приспособилось, тепло проникло в него, и это было так чудесно, что у него снова чуть не перехватило дыхание. Он полностью погрузился в успокаивающее тепло ванны, временно забыв обо всей боли и смятении. — Это прекрасно, — сказал он с удивлением и благоговением. Дин коротко рассмеялся, хотя и не обернулся. — Я рад, — сказал он, и что-то в его голосе заставило Кастиэля подумать, что он улыбается. — Там в держателе есть мыло и мочалка. Дай мне знать, если тебе понадобится что-нибудь ещё. Нежность в голосе Дина заставила горло Кастиэля сжаться, и он решительно уставился на отражения в воде, а не на своё тело, худое, грязное и хрупкое. — Хорошо, — прошептал он. Кастиэль никогда не принимал ванну в этом теле; раньше, за то короткое время, что он был человеком, это всегда был душ: это был удивительный опыт. Жар окружал и проникал в его кожу, мышцы и кости, пока он не почувствовал слабость и сонливость и едва мог поднять руки, чтобы помыться. Однако он попытался, думая о Дине, стоящем позади него и ждущем. Он медленно намочил мыло, втёр его в мочалку и так же медленно провёл тканью вялыми кругами по своему уставшему телу. Он чувствовал всё: скользкое мыло, грубое махровое полотенце, глубокое, глубокое тепло воды… — Кас! Не засыпай, чёрт возьми! Тело Кастиэля дернулось. Каким-то образом он соскользнул по ванне, оказавшись по подбородок в мыльной воде, мочалка едва держалась в его ослабевших пальцах. Он осторожно сел, повернулся и увидел, что Дин смотрит на него с беспокойством, между его глазами залегла глубокая складка. — Я… — начал он. — Если ты извинишься, я собираюсь что-нибудь ударить, — хрипло сказал Дин, хотя его плечи расслабились, а изгиб губ был мягким. Кастиэль склонил голову в знак согласия. — Полагаю, я, должно быть, задремал, — сказал он вместо этого. — Я просто… я так устал, Дин. Тёплая сухая рука опустилась ему на плечо. — Да, я понял, приятель, — Дин убрал руку, хотя на этот раз не отвёл взгляда. — Тебе нужна помощь? Кастиэль опустил взгляд, заломив руки в воде. — Нет, нет, — пробормотал он, заикаясь. Он не знал, почему сказал это, когда всё, чего он хотел, — это чтобы руки Дина снова коснулись его. — Я, эм, я думаю, что я почти закончил. Он услышал, как Дин глубоко вздохнул над ним. — Ты не вымыл голову, — тихо сказал он. — Да, действительно не вымыл, — Кастиэль медленно поднял руку, взял мыло и начал было подносить скользкий брусочек к голове, когда рука Дина поймала его запястье. Потрясённый, он поднял глаза на Дина, но не смог распознать выражение его лица. — Нельзя мыть волосы обычным мылом, — сказал Дин голосом, который, казалось, говорил что-то совершенно другое. — Нужно использовать шампунь, — он замолчал, просто глядя на Кастиэля, всё ещё держа руку на его запястье. Кастиэль обернулся; он не знал, что делать, то ли освободить руку, то ли притянуть Дина к себе, то ли сделать что-то ещё, чего он в тот момент не мог себе представить. — Дин… Как будто заклинание было разрушено, как будто он очнулся от долгого сна, Дин встрепенулся и отпустил запястье Кастиэля. Кастиэль почувствовал, как тихий звук протеста и потери пытается вырваться из его груди, в которой внезапно затрепетало сердце, но Дин не отстранился полностью. Его глаза были мягкими, когда он сказал: — Эй, не беспокойся об этом. Я понял. Он отступил немного в сторону, схватил бутылку с ближайшей полки, затем повернулся к Кастиэлю с легкой улыбкой на лице. — Позволь мне помочь тебе, Кас, — сказал он. Ох… Кастиэль задрожал, разрываемый на части. Он хотел остановить Дина, должен был остановить его. Это было слишком ужасно, этот жест доброты — он был уверен, что это убьёт его. Но он был слаб, и в конце концов всё, что он сказал, было: — Пожалуйста. Дин двигался позади него медленно, осторожно, как будто Кастиэль был испуганным животным, которого он боялся спугнуть — и, возможно, так оно и было; Кастиэль уже почти не осознавал себя. — Сядь, — мягко сказал Дин. Кастиэль медленно переместился, чувствуя гладкую эмаль ванны под руками и за его спиной, затем затаил дыхание, ожидая. Он услышал щелчок, хлюпанье какой-то густой жидкости, выливаемой из пластиковой бутылочки, а затем… затем… Руки Дина оказались в его волосах, пальцы, сильные и нежные, втирали шампунь в кожу головы, массируя и прикасаясь. Какая-то сильная эмоция — страх? желание? мучительная надежда? — сотрясла тело Кастиэля, дрожь началась в груди и распространилась наружу, до макушки головы, вниз к рукам и ногам. Он всхлипнул, когда это захватило его, звук был почти похож на рыдание. — Всё в порядке, — пробормотал Дин. Его пальцы впивались, скребли, успокаивали и обжигали. — Всё будет хорошо, Кас. Кастиэль снова всхлипнул, тихо, в отчаянии, и зажмурил глаза от восхитительной боли и удовольствия от того, что Дин прикасался к нему, заботился о нём. Снова он почувствовал желание отстраниться, но снова не смог сделать этого. — Нет, — прошептал Кастиэль. Если он не мог ничего сделать, он всё ещё мог говорить. — Нет, этого не произойдёт, Дин. Ничего никогда не будет хорошо. Дин издал позади себя тихий резкий звук, и на короткое мгновение его пальцы замерли. Затем массаж начался заново, и Дин вновь заговорил, его голос звучал несколько сдавленно: — Конечно будет. Почему нет? Ты жив. Ты здесь, с… с нами. Ты наш друг, наш… брат. Почему всё должно быть плохо? Брат… Кастиэль рванулся вперёд, подальше от этих сильных, красивых рук, подальше от бездумной, фатальной жестокости этого одного маленького слова. — Не надо! — выдохнул он. — Не усложняй это! — он стиснул зубы, вцепившись в края ванны так крепко, что заболели пальцы. — Почему ты не мог просто оставить всё как есть? Зачем тебе понадобилось возвращать меня обратно? Разве я недостаточно страдал из-за тебя? Тишина, заполнившая комнату, была тяжелой, как за мгновение до шторма или за мгновение до того, как камень будет брошен в пруд, после чего рябь останется единственным свидетельством его окончательной и неумолимой судьбы. Руки Дина упали с головы Кастиэля, и Кастиэлю захотелось заплакать — из-за упущенного момента, из-за потери этих последних недель. Из-за потери последних двенадцати лет. — Почему… — Дин замолчал, и Кастиэль услышал, как тот тяжело сглотнул. — Почему ты страдаешь, Кас? Неужели это так плохо — вернуться к нам? Неужели мы… неужели я настолько ужасен? — Он снова сделал паузу. — Ты… ты ненавидишь меня? — спросил он едва слышным шепотом. Кастиэль прижал ладони к глазам. Он дрожал, холодея от отчаяния, несмотря на жар окружающей его воды. — Нет… нет… Я никогда не смог бы ненавидеть тебя, — выдавил он. — Никогда. Неважно, что ты делаешь, неважно, сколько раз ты прогоняешь меня, сколько раз ты унижаешь меня или отбрасываешь в сторону, я никогда не смогу ненавидеть тебя. — Кас… — голос Дина прозвучал сдавленно, как будто он не мог набрать достаточно воздуха, чтобы заговорить. — Но ты убиваешь меня! — Кастиэль закричал и рухнул вперед, скорчившись от боли. — Быть здесь, и… и… любить тебя так, как я люблю, и знать… знать, что я никогда не смогу быть с тобой так, как я этого хочу, потому что могу быть только другом, братом… — последнее он произнёс с такой горечью, что почти почувствовал её едкий и жгучий вкус на языке. — Я больше не могу этого делать, Дин. Я не могу. Мне кажется, я предпочёл бы умереть. Наконец появились слёзы, глубокие, мучительные рыдания потери и тоски, и он погрузился в своё горе, как человек, падающий в колодец, тёмный и бесконечный, зная, что у него нет дна, нет света, только больше горя, больше страданий. Здесь была его вечность, окончательная победа Пустоты. И всё же каким-то образом в этой вечности чья-то рука коснулась его плеча. Он вздрогнул, но на этот раз, да поможет ему Бог, он не отстранился. Прикосновение укрепилось, стало якорем, его тепло и прочность заземляли его, пока рыдания не стихли, не замедлились, пока не осталась только пустота и несколько слезинок, скатившихся по его лицу и упавших в остывающую воду. — Кас, послушай. У него не было выбора: он был опустошён и истощён. Теперь он мог сопротивляться Дину не больше, чем сдвинуть Луну и землю с их орбит. — Кас, — повторил Дин, и его голос почему-то стал другим, низким и грубым. Он звучал так, как будто исходил из какого-то глубокого места внутри него, из какого-то первобытного места, находящегося дальше таких неадекватных понятий, как «ложь» или «правда». Из глубины взываю к Тебе, Господи.— Кас, не уходи. Услышав этот голос, Кастиэль наконец пошевелился и поднял голову. Встретившись взглядом с Дином, он увидел в нём что-то, чего никогда раньше не видел, что-то, чему он не мог дать названия, но что, казалось, воспламенило его душу. На долгое мгновение всё замерло. Они были пойманы в бесконечность, неподвижные и безупречные, просто смотрели друг на друга — друг в друга — возможно, без надежды, но и без страха. — Ты не можешь снова бросить меня, — мягко сказал Дин. — Если ты уйдешь, это убьёт меня, клянусь. Потому что я… потому что… — Дин закрыл глаза, на мгновение, казалось, сопротивляясь. Слеза задрожала на его ресницах, но не упала. Затем он вздохнул, и с этим вздохом все напряжение покинуло его тело, и на его лице медленно расцвела улыбка, которая росла, пока не превратилась в луну на воде и солнце над первым рассветом на Земле. Он снова открыл глаза и посмотрел на Кастиэля, и Кастиэль не мог дышать. — Потому что я тоже тебя люблю. Это было очень… странно. То, как время, казалось, замедлялось, замедлялось, содрогаясь, пока, казалось, почти совсем не остановилось. Кастиэль наблюдал, как губы Дина двигаются в мучительно замедленной съёмке; он слышал звуки — фиксировал каждую отдельную гласную, согласную, дифтонг — но, хотя он понимал, что они образовывали слова, почему-то он не мог понять их смысла. Он знал, что эти слова были жизненно важны, и ему очень хотелось понять, но всё это было просто рёвом в его голове, как шум ветра в высоких деревьях. Выражение лица Дина изменилось, сменившись с радости на беспокойство, и когда его улыбка исчезла, исчезла и его рука, и эта потеря связи была тем, что вывело ошеломлённый разум Кастиэля из паралича. Время ускорилось, отмоталось назад. Он снова услышал звуки, отчаянно вцепился в них, и на этот раз они соединились, как части головоломки, их значение внезапно стало ясным, таким же очевидным и неоспоримым, как гравитация. Потому что я тоже тебя люблю. Кастиэль вскочил из ванны, забыв о своей слабости, и упал, мокрый, голый и дрожащий, в объятия Дина. Дин был потрясён и застыл на мгновение, но только на мгновение, а затем его руки обняли Кастиэля, держа его в тепле, близости и безопасности. — Чёрт возьми, Кас, — выдохнул Дин в мокрые, мыльные волосы Кастиэля. — Мне так жаль. Мне так чертовски жаль. Мир, казалось, остановился, и они долго сидели на жёстком кафельном полу, Кастиэль изо всех сил цеплялся за Дина, слишком переполненный радостью и ужасом, чтобы даже плакать, Дин гладил его по спине, по волосам, шепча извинения и обещания, глупости и заверения, пока Кастиэль не перестал дрожать и не лёг, тихий и измученный, у него на груди. Кастиэль медленно поднял руку и положил её на сердце Дина. Раньше он чувствовал себя опустошённым, но теперь ему казалось, что он наполнен светом. — Я люблю тебя, — пробормотал он, поражаясь реальности этого. — Я всегда любил тебя. С тех пор, как впервые увидел твою душу, сияющую в Аду, словно самая яркая звезда. Всегда. — Я… — начал Дин. Он остановился, возможно, неуверенный, но не прекращал прикасаться, нежно поглаживая руками обнажённую кожу Кастиэля. — Я не знаю, всегда ли я любил тебя, — признался он наконец. — Я думаю, что сначала я слишком боялся тебя. — он на мгновение прислонился щекой к голове Кастиэля, затем немного отстранился, чтобы поймать его взгляд. Кастиэль мог теперь смотреть в эти ясные зелёные глаза без страха. — Но я люблю тебя уже давно, может быть, после того случая, когда ты сказал мне, что у тебя есть сомнения, и был рад, что мы попытались спасти тот город. Я любил тебя, даже когда мы ссорились, и я называл тебя мудаком, даже когда ты работал с Кроули. — Затем он опустил взгляд. — Я просто, я не знал, что со всем этим делать, чувак. Я имею в виду, что, во-первых, у меня было много багажа, и мы всегда причиняли друг другу боль, потом возвращались и прощали, а потом снова причиняли друг другу боль. И, чёрт возьми, Кас… — Дин снова поднял глаза, и на этот раз в его глазах была мольба. — Я даже не был уверен, что ангелы могут чувствовать любовь, понимаешь? Я имею ввиду так, как чувствуют это люди. И я слишком боялся, что если скажу тебе, ты посмотришь на меня, как на урода, или жука, или что-то в этом роде, и я бы не смог этого вынести. Я просто не знал, что делать, и поэтому я ничего не делал, и мне просто чертовски жаль… — он замолчал, сделав судорожный вдох. Кастиэль поднял руку от сердца Дина к его лицу, заставляя его посмотреть, заставляя его увидеть. — Дин, всё в порядке. Груз вины, который мы с тобой несём невероятно велик, но мы должны двигаться дальше, оставить его позади. Дин засмеялся, несколько слезинок медленно скатились по его лицу. Кастиэль смахнул одну из них большим пальцем. — Да, может быть. Держу пари, что кое-что из этого всё равно вернётся, чтобы укусить нас за задницу, но, может быть, мы сможем справиться с этим вместе? Кастиэль посмотрел в грустные, полные надежды глаза Дина и увидел любовь, на которую он едва смел надеяться, и его сердце было так полно этим чувством, что он не знал, как это маленькое человеческое тело могло вместить её. — Я не могу придумать ничего, что я когда-либо желал больше этого, — сказал он, прижался щекой к щеке Дина, закрыл глаза и просто дышал. — Просто быть вместе. Руки Дина крепче обхватили его, и Кастиэль прижался к нему, пока внезапная дрожь не сотрясла его тело, и он слегка охнул, уткнувшись в шею Дина. — Чёрт! — сказал Дин, отстраняясь, но прежде чем Кастиэль смог возразить против этого, Дин схватил большое белое полотенце и набросил его на плечи Кастиэля. — Чёрт возьми, ты чуть не уморил себя голодом до смерти, а я позволяю тебе подхватить пневмонию или ещё что похуже. Давай, вставай, ангел; помоем тебя из душа, а потом вернёмся в постель. — Дин, я… — начал Кастиэль, но Дин не хотел ничего слышать, просто затащил его обратно во всё ещё теплую воду, смыл шампунь с волос, затем снова помог ему выбраться из ванны и завернул в новое сухое полотенце, все следы его прежнего смущения исчезли. Кастиэль сдался и позволил Дину позаботиться о нём, Дин возился с ним, как курица с цыплёнком. Он позволил вытереть себя полотенцем, привести волосы в некое подобие порядка, позволил Дину помочь ему с пуговицами и рукавами, а затем они вернулись в комнату Дина, и тот снова поддерживал его, обнимая за талию, бормоча советы и наставления всю дорогу. Как только они вошли в комнату, Дин уложил Кастиэля обратно в кровать, сел на край матраса и уставился вниз. Кастиэль обнаружил, что начинает дремать, хотя и боролся с этим, не желая больше терять ни минуты с Дином, но его тело было слабым, а сердце измученным; его глаза сами собой слипались, и его конечности, казалось, левитировали в невесомости, как будто та собиралась поглотить его, не оставив следов. — Дин… — начал он. — Шшш, — нежно успокоил Дин, его улыбка навевала ощущение дома. — Тебе следует поспать. Не волнуйся. Я буду здесь и никуда не уйду. — Я знаю, что ты тоже хочешь спать, — прошептал Кастиэль и провалился в более не нежеланную темноту. Когда он проснулся, Дин всё ещё был там. И Кастиэлю захотелось жить.

ЭПИЛОГ

Дин заснул в жёстком на вид кресле рядом с кроватью, скрестив руки на груди и опустив голову. Кастиэль медленно просыпался, разглядывая его в тусклом свете, проникающем из коридора: очертания его лица, рта, складок в уголках глаз, золотистой щетины на подбородке и челюсти. Он был бы доволен просто смотреть, впитывать его образ в себя целую вечность, но Дин фыркнул во сне, закашлялся и резко проснулся, сначала его глаза были дикими, но затем он посмотрел в сторону и увидел Кастиэля, и его лицо смягчилось. Он встрепенулся и сказал: — Доброе утро, Солнышко, что ты хочешь на завтрак? — Кастиэль улыбнулся и попросил блины с мёдом, а Дин рассмеялся себе под нос — снова эти пчёлы… — и всё было идеально. Они не говорили о том, что произошло накануне, но Дин был добрым и тихим и, казалось, не мог перестать прикасаться к Касу: рука на его руке или спине, когда он помогал ему перебраться на кухню, толчок плечом, его теплые губы, которые прижались ко лбу Кастиэля, когда он укладывал его вечером спать. Кастиэль держал язык за зубами в тот день, слишком ошеломлённый, чтобы разговаривать, говоря только тогда, когда ему задавали вопрос, или чтобы принять тёплые и искренние поздравления с выздоровлением от Джека, но он наблюдал за Дином каждую минуту, которую мог, и теперь он мог видеть в нём любовь, которая наполняла каждое слово и движение. Не просто любовь, которая спасла его брата, которая спасла мир. Не просто любовь, которая притягивала тех, кто был вокруг него, но любовь к нему, к Кастиэлю, некогда Ангелу Господню, некогда Богу, человеку, брату, существу, пожертвовавшему ради него всем. Это была любовь, которая проявлялась в блинах с лавандовым мёдом, в маленьких, интимных улыбках, когда Сэм не смотрел, в том, как они вдвоём уютно устроились в постели Дина и смотрели фильмы на Нетфликс, плечом к плечу и бедром к бедру.

***

На следующий день они тоже не говорили об этом. Дин заставил Кастиэля лечь на кровать, хотя, по крайней мере, на этот раз он сам спал на походном матрасе на полу, а не на неудобном кресле, а утром он готовил омлет с беконом и сыром и громко пел вместе с радио, пока готовил. Остальная часть их маленькой семьи сидела за столом и наблюдала: Сэм был ошеломлён, Джек доволен, а Кастиэль окутан тёплой дымкой, его разум был лёгок и свободен от мыслей. Дин ухмыльнулся, подавая еду — Да, да, это фальшивый бекон для тебя, чёртов хиппи — сел рядом с Кастиэлем и коснулся его руки, пока все остальные за этим наблюдали. Кастиэль не мог и представить себе, что когда-нибудь у него будет то, в чём он так давно нуждался. В ту ночь Дин встал у кровати, посмотрел на Кастиэля и робко спросил: — Могу я… ты не будешь против, если я… — и Кастиэль приподнял одеяла, чтобы Дин мог скользнуть рядом с ним. Они соприкасались не больше, чем было необходимо для двух взрослых мужчин в маленькой кровати, но Кастиэль никогда не спал так хорошо за всё своё многовековое существование.

***

На следующее утро Кастиэль проснулся и обнаружил, что Дин обнимает его, его дыхание обдавало теплом затылок, одна нога была закинута на ногу Кастиэля, и тело Кастиэля дрожало от радости. Когда Дин проснулся, он не отстранился, а притянул Кастиэля ближе и прошептал: — Доброе утро, детка, — как будто это было что-то простое и обычное, как будто это не сломило Кастиэля до основания. Кастиэль ничего не сказал, но взял руку Дина в свою и прижал её к губам; у Дина перехватило дыхание, и его руки сжались вокруг ангела, заключая того в объятия. Они долго лежали в постели, просто свернувшись калачиком, дыша в унисон, встав только тогда, когда Сэм позвал их на завтрак.

***

На четвёртую ночь Кастиэль проснулся от кошмара, замёрзший и потный, крик застрял у него в горле. Дин проснулся почти сразу и заключил Кастиэля в объятия, поцеловал его в волосы и шептал успокаивающие слова, пока тот не перестал дрожать. Дин не спрашивал о сне (это снова была Пустота, улыбка, скорее напоминавшая злобный оскал, и слёзы Дина, падающие из кровоточащих глаз), он укачал Кастиэля и спросил, не хочет ли тот тёплого молока или, может быть, виски. Кастиэль схватил его за руку и умолял не уходить, и Дин ответил: — Никогда, Кас. Я никогда не оставлю тебя. Они снова заснули в объятиях друг друга. Больше плохих снов не было.

***

Дин кормил его, нянчился с ним, смеялся над ним и заставлял смотреть действительно ужасные фильмы на своём ноутбуке, и Кастиэль улыбался больше за эти несколько коротких дней, чем обычно за год. На седьмой день Дин заставил его выйти из бункера, и они медленно поднялись на холм в ярком утреннем свете, потому что Кастиэль всё ещё быстро уставал. Они остановились на вершине и посмотрели на холмистый зелёный пейзаж, где ласточки ныряли и танцевали в высокой траве, а малиновки и певчие птички чирикали на деревьях. «Это прекрасно», сказал Кастиэль, благодарный, за то, что у него это есть. Дин прижался к нему, тёплый и твёрдый. «Да, это так».

***

Утром десятого дня Кастиэль проснулся и обнаружил, что Дин смотрит на него сверху вниз с улыбкой на губах и взглядом одновременно выжидающим и неуверенным. Дин протянул руку, но она упала. — Кас, могу я…? — спросил он. Кастиэль улыбнулся и закрыл глаза, и его рот и тело одновременно сказали: да, да, да.

***

Каждое утро Кастиэль просыпался более сильным и счастливым, и каждое утро Дин всё ещё был там. Они наконец закончили свой долгий танец вокруг друг друга, их орбиты скручивались по спирали, пока между ними осталось пространства не больше, чем мысль, дыхание. Иногда они ссорились, потому что всё ещё оставались теми, кем были, но теперь они больше улыбались, чем дрались, и смеялись просто потому что могли. Они постоянно соприкасались: иногда для утешения, иногда для желания — но всегда ради любви. Дни то укорачивались, то удлинялись. Солнце вставало и садилось. Они охотились, сражались и истекали кровью. Их семья приходила и уходила, бункер наполнялся и пустел по мере того, как жизнь текла вокруг них. Сэм и Эйлин поженились, подарив Дину его первую племянницу. Дин и Кастиэль последовали их примеру год спустя, окружённые всеми, кого они любили, и Джек сжал их руки вместе и велел им с улыбкой, подобной солнцу, поцеловать друг друга. Так они и сделали. Жизнь по-прежнему была трудной, но в то же время и лёгкой. Ибо любовь оказалась сильнее смерти, и пока они любили, не было времени для сожалений.