...
30 июня 2025 г., 19:02
Мей слишком добра, чтобы быть Мизукаге.
Это первая мысль, которая приходит в голову Кисаме, когда он слышит о назначении. Он на задании, его руки снова обагрены кровью его товарищей. Это миссия, которую назначил бывший Мизукаге; это миссия, с которой Мей никогда не смогла бы смириться.
Кисаме выдыхает вздох, который заканчивается печальным смешком. Что подумает Мей, когда узнает, что он делал во всех своих секретных миссиях? Как она будет использовать человека, чья специальность — убийство товарищей?
Мей слишком добра для этой должности. Эгоистично, Кисаме надеется, что она отправит его куда-нибудь далеко. Он надеется, что ему не придется видеть, как мантия Мизукаге сломает её.
***
Мэй не отправляет Кисаме далеко. Она приближает его к себе настолько, насколько это возможно; она назначает его своим личным телохранителем. Кисаме, конечно, протестует. Он напоминает ей, что защита далека от его специальности. Он указывает, что его боятся даже в их деревне, он носит прозвище плети и владеет самым страшным из семи мечей. Конечно, она не хочет начинать правление в качестве Мизукаге, когда он рядом с ней. Несомненно, есть кто-то, кто лучше подходит для этой задачи — шиноби с более чистыми записями; шиноби с более чистыми руками. Мей наблюдает, как он преодолевает вежливые протесты, один яркий изумрудный глаз выглядывает из-под водопада каштановых волос, губы, накрашенные фиолетовым, изогнуты в лёгкой улыбке. Затем она сообщает ему — вежливо, но твёрдо, — что он достаточно перенес тьму Киригакуре. Она говорит ему, что намерена смыть кровь с имени Киригакуре, но для этого она должна сначала залечить его раны. Она должна вывести его из тьмы к свету. Как она могла бы добиться этого, если бы ей пришлось тасовать Кисаме обратно в тень? Кисаме смеётся над этим, в нём просачивается горечь. Он слишком запятнан кровью, чтобы когда-либо полностью выйти из тьмы. Тем не менее, он спрашивает: — Итак, я должен быть эталоном, Мизукаге-сама? Мей не смеётся. Она удерживает его взгляд, изумрудный, пронзающий золото. — Ты будешь моим телохранителем, Кисаме. Я выбираю доверить тебе свою жизнь, — затем она улыбается. — Моя жизнь слишком ценна, чтобы рисковать ею только для того, чтобы доказать свою точку зрения, ты не согласен? Не имея возможности опровергнуть её слова, Кисаме вынужден уступить.***
Наследие предшественника Мей оказывается трудным для неё, чтобы сбежать. Это бросает длинную тень на её отношения с другими деревнями, подрывая её попытки восстановить давно забытые дипломатические связи. Так же, как и её усилия по искоренению коррупции в самом Киригакуре. Граждане относятся к ней с осторожностью, её доброта и вежливость остаются без внимания. — Они верят, что я замаскированный тиран, не так ли? — спрашивает Мэй после особенно неприятной встречи. Она стоит у окна своего кабинета, глядя на раскинувшийся внизу Киригакуре, выражение её лица искажено печалью. — Скорее всего, да, — Кисаме стоит рядом, как он всегда делает, Самехада дремлет у него за спиной. — Исторически здесь власть шла рука об руку с жестокостью… И вы знаете, что думают о нас высшие касты. Не то чтобы мнение было совершенно справедливым; это не вина низшей касты, что их руки так окровавлены. Варварский выпускной экзамен был организован представителями высшей касты — удобный метод отбора населения низшей касты и обеспечения того, чтобы они вели себя как послушные инструменты. Только после того, как Забуза признал экзамен несостоятельным, высшая каста перестала заставлять их убивать своих одноклассников. Взгляд Мей опускается на её руки, несомненно, вспоминая кровь, окрашивающую их. — Кастовая система — это её собственная проблема. Я надеялась разобрать её в течение первых пяти лет, но я начинаю думать, что это займет больше времени, — она поднимает глаза, снова глядя на деревню. — Сначала я должна завоевать их доверие. Кисаме молчит, его губы сжаты, взвешивая достоинства высказывания или придерживания языка. Через мгновение он вздыхает. — Мизукаге-сама, вы понимаете, что я здесь не помощник, верно? Мей смотрит на него без всякого выражения. Он неохотно продолжает: — Я наблюдал за глазами людей во время их встреч с вами. Вы, должно быть, заметили, когда они отводят взгляд, да? Когда это происходит, они всегда смотрят на меня. Я меч, которым вы размахиваете над их головами, даже если вы не собираетесь использовать меня. — Ты постоянно сливался с Самехадой, пока я не смотрела, Кисаме? — улыбка изгибает уголки губ Мэй. — Простите? — Кисаме моргает. Мей отворачивается от окна и подходит ближе, принося с собой запах серы. — Ты назвал себя мечом, — она тянется, чтобы положить руку ему на грудь, её кожа теплая даже через ткань его рубашки без рукавов. — Нужно ли мне напоминать тебе, что ты мой телохранитель? Губы Кисаме приоткрываются, чтобы возразить, но ему не хватает слов. Он слишком отвлечен ощущением её руки, кажущимся случайным прикосновением, которое отбрасывает всякую логику. Через мгновение он справляется: — Я знаю, что вы приняли решение по этому вопросу, но… — Ты снова пытаешься сбежать от моей службы? — Мей изогнула бровь. — Я не настолько глуп, Мизукаге-сама, — это вызывает слегка задыхающийся смех. Мей улыбается ему — тёплой, искренней улыбкой — затем поворачивается обратно к окну, забирая своё тепло с собой, когда она отходит. — Когда люди доверяют мне, они не будут рассматривать тебя как меч над их головами. Они поймут, что ты верный, замечательный человек, который защищает их Мизукаге. И снова Кисаме не хватает слов. На этот раз ему не удается даже символически опровергнуть, и они замолкают.***
Какое-то время кажется, что Мей делает успехи. Это медленно, настолько медленно, что Кисаме иногда кажется, что он это воображает. Но постепенно настороженность на лицах граждан начинает ослабевать. Улыбки, с которыми они приветствуют Мей, становятся более искренними; страх, с которым они смотрят на Кисаме, уменьшается. Они начинают признавать, что эта новая Мизукаге — эта обладательница двух кеккей генкай; эта держательница поводка Кисаме — не желает им вреда. И затем, когда Мей покидает деревню, чтобы посетить Страну Огня, группа её людей пытается убить её. Это не жалкая атака нескольких недовольных. Она организована, эффективна и быстро ослабляет внешнюю охрану Мей. Кисаме снимает Самехаду со спины, его кожу покалывает, его улыбка широкая и злобная. — Не убивай их, — командует Мей. Это далеко не так захватывающе. Нелегко сдерживаться, когда сталкиваешься с предателями, особенно после стольких лет, потраченных на подавление так называемых «внутренних угроз». Но приказ Мей абсолютен, и Кисаме подчиняется. Кромсая плоть и пожирая чакру, он понимает, что эти дураки недооценили его. Они забыли, кто он такой? Они видели его, стоящего рядом с Мей, и думали, что он такой же добрый, как она? Или он жил так глубоко в тени, что они вспоминают только слухи, считая их простым преувеличением? В любом случае, Кисаме выполняет свой долг. Он защищает Мей, не давая этим губам вдохнуть смерть. Он пачкает руки в крови, хотя и воздерживается от нанесения смертельных ударов. Он служит своей Мизукаге так же, как и всегда. Так почему же, когда он стоит рядом с ней в последствии, он чувствует себя таким удовлетворенным? Где ненависть, гложущая его изнутри? Где та пустота, в которую он погружался после каждой миссии? Он встречается взглядом с Мей. Она не отражает ни капли его удовлетворения. — С вами все в порядке, Мизукаге-сама? — Я невредима, — Мей смахивает пыль с рукава, изображая безразличие. Но её челюсть сжата, её изумрудные глаза суровы. — К сожалению, мне придется отложить мою поездку в Страну Огня. Кажется, сначала мне нужно разобраться с делами здесь. Кисаме кивает, его удовлетворение улетучивается, его место занимает тошнотворное чувство неловкости. Будет ли это тем инцидентом, который лишит Мей доброты? Будет ли это тем, что разрушит её идеализм? Будет ли это тем, что заставит её, наконец, использовать его как оружие?***
Эта ночь была длинной. Мей проводит это время в своем кабинете, без сна, но без признаков усталости. Она слушает один брифинг за другим, собирая информацию, насильно вырванную из уст нападавших. Она отдает команды — тихо, скрытно — тем, кто доказал свою преданность, вне всякого сомнения. Она догадывается о форме мятежа; когда это становится ясно, она отправляет всех, кроме Кисаме, из своего офиса. Кисаме не хочет оставаться в кабинете. Он хочет выйти и поохотиться на лидеров высшей касты, глав кланов, которые решили убить Мей. Он хочет напомнить им, каков страх на вкус; он хочет медленно кромсать их, заставляя умолять и взывать о пощаде; он хочет принести Мей их отрубленные головы, нанизанные вместе на серебряную цепочку. Вместо этого Кисаме встает на сторону Мей. Она снова стоит у окна, скрестив руки, наклонив голову так, чтобы он не мог видеть выражение её лица. Он не знает, как утешить её; он не знает, хочет ли она утешения. — Мизукаге-сама, — начинает он. Затем он останавливается, не зная, что сказать. Должен ли он спросить Мей, что ей нужно? Должен ли он спросить, может ли он что-нибудь сделать? Должен ли он молчать, пока она не отдаст ему другую команду? Должен ли он протянуть руку и коснуться её плеча так, как она так часто касается его груди? Мей слегка наклоняет к нему голову, блеск её глаз едва виден за волосами. Кисаме смачивает губы. Затем он слышит, как он спрашивает: — Вы позволите мне принести вам их головы? У Мей вырывается смех, громкий, удивлённый и совершенно не подобающий леди. Она прикрывает рот рукой, тонкие пальцы скрывают её улыбку, но больше смеха вырывается наружу. Её плечи дрожат, напряжение покидает их, и Кисаме широко и странно восхищённо улыбается. — Я полагаю, ты имеешь в виду это буквально? — спрашивает Мей, когда она восстанавливает контроль над дыханием, поворачиваясь, чтобы посмотреть в глаза Кисаме. — О, конечно, — заверяет её Кисаме, всё ещё ухмыляясь. — Я думал о том, чтобы нанизать их вместе на серебряную цепочку… Это была бы прекрасная презентация, вы не находите? И их было бы намного легче транспортировать. Мей снова смеётся, затем протягивает руку, её обманчиво нежные пальцы касаются его груди. — Это очень заботливо с твоей стороны, Кисаме. Но в этом не будет необходимости. Не задумываясь, Кисаме поднимает руку. Он протягивает руку, отводя назад прядь волос Мей, открывая больше её улыбки. Глаза Мей расширяются. Кисаме замирает. Что он делает…?! Отдергивая руку, Кисаме начинает произносить извинения: — Я… Мей прерывает его, схватив за рубашку, тянет его вниз, её накрашенные фиолетовым губы заявляют права на его собственные. Возможно, она целует его только потому, что он удобен. Возможно, она просто испытывает стресс и нуждается в облегчении. Кисаме всё равно. Он тянется к ней, кладет руки на её бедра, удивленный тем, как много он может обхватить; когда она прижимается к нему, её тело вплотную к нему, он заключает её в свои объятия. У неё слабый привкус серы и пепла, её рот намного горячее, чем имеет право быть, её мягкие изгибы противоречат силе, с которой она держит его. Она могла бы убить его мгновенно, если бы захотела. Она могла вдохнуть смерть в его губы, прикончив его прежде, чем он даже понял, что происходит. Кисаме дрожит, затем вздыхает напротив неё, нетерпеливо углубляя их поцелуй.***
Мей не мстит тем, кто пытался её убить. По крайней мере, не смертельным способом. Она позволяет главам кланов-предателей жить, но она делает их намерения известными, пристыжая их и лишая их влияния. Затем она освобождает их от различных обязанностей, обязанностей как серьезных, так и церемониальных, и распределяет эти обязанности между кланами в низших кастах. Одним движением она ослабляет своих врагов, приобретает новых союзников и ускоряет разрушение кастовой системы Киригакуре. Кисаме с готовностью признает, что решение Мей гораздо более разумно, чем его собственное. И все же, спрашивает он, разве цепочка голов на цепочке не принесла бы больше удовлетворения? Мей улыбается этому, кладя руку ему на плечо, её прикосновение посылает тепло, покалывающее каждый его нерв. Она называет его «милым», что вызывает довольно неловкий румянец, поднимающийся по его шее. Но она не отрицает, что это было бы удовлетворительно. И вот, Кисаме дарит ей подарок. В нем нет ничего кровавого, ничего, требующего удаления голов. Это простая цепочка, серебряная и изящная, с маленькими подвесками, нанизанными по всей её длине. Подвески неброские; однако их количество соответствует количеству голов, которые доставил бы Кисаме. Мей ахает, когда видит это, тихий звук, от которого её губы приоткрываются, глаза расширяются. Затем её взгляд путешествует по всей длине цепочки, и из неё вырывается этот громкий, совершенно не подобающий леди смех. Она протягивает руку, кончиками пальцев пересчитывая подвески, и смеётся громче, чем когда-либо. — Я так понимаю, тебе это нравится? — спрашивает Кисаме, сам хихикая. — Это идеально, Кисаме. Спасибо тебе, — Мей улыбается ему, в её глазах пляшут огоньки. Кисаме помогает застегнуть цепочку на её шее, затем наклоняется, чтобы поцеловать её, касаясь губами её затылка. Она наклоняет голову в сторону, протягивая руку, чтобы запустить пальцы в его волосы, когда он целует её в шею. Когда она отступает назад, толкая его в грудь, он нетерпеливо заключает её в объятия. Мей все ещё добрая, гораздо добрее, чем заслуживает Киригакуре. Но даже когда жестокость была бы проще, она не колеблется. Даже когда она могла владеть мечом, вместо этого она предпочитает завоевывать доверие. Когда Кисаме держит Мей на руках, глядя из окна Мизукаге на раскинувшийся внизу Киригакуре, он надеется, что она позволит ему увидеть будущее, которое она строит. Он надеется, что она позволит ему остаться рядом с ней.
