Тоска по сильному мужскому плечу

      Кровать пуста. Снова. Холодные подушки обожгут заросшую щетиной щёку, но не отпустят из своих объятий, погружая в сновиденья. Одеяло педантично выправлено и постелено по линейке, да так, что прикоснутся к этому раю перфекционизма страшно. В комнате давно перестал витать запах мужского парфюма и больничной стерильности. Означать это могло только одно: хозяин давно покинул покои, оставив своего прирученного зверька на произвол судьбы.       Серёжа устал. Натурально устал, до дрожи в коленях и пальцах, до головной боли, до нежелания подниматься с тёплого кресла. Сегодняшний день выжал его целиком и полностью, словно центрифуга. Беготня по Челомею со спецотрядом в поисках сбежавшей Терешковой — это, конечно, весело и смешно, но только в самом начале, потому что потом потные и злые агенты, не способные совладать со сбившейся в роботе программой, выглядят глупо и нелепо. Состояние ещё и добивало то, что Нечаев сегодняшнюю ночь, видимо, снова проведёт один. Не прельщали ни мягкая постель, ни вкусный ужин, ни новые книги, если рядом не было любимого мужчины. Ему можно было пожаловаться на все проблемы, получить нравоучения, заботливые поглаживания по голове или ласку в постели, без которой день начинался скучно. Если так посудить, то майор сгорал от скуки уже вторую неделю. Где же был всё это время его ненаглядный? А он был в своём кабинете, согнувшись в три погибели над чертежами и договорами. Поставка роботов за границу шла полным ходом и отвлекаться на такие мелочи жизни как собственное здоровье было некогда. Сеченов через раз принимал пищу, пропускал сон, а иногда терял сознание прям на предприятии, жутко пугая этим работников. Пришлось даже ввести новое правило для особо болтливых: не выносить за стены лаборатории информацию о состоянии хозяина, а сопровождающие профессора люди были обучены оперативно приводить его в чувства и оберегать пуще прежнего, после того, как он чуть не свалился в бассейн с полимером.       В сердце поселилась неумолимая тревога за любимого человека. Конечно, Серёжа понимал всю важность этой работы, всю ответственность, которую Сеченов нёс на своих плечах в одиночку, но факт того, что академик был далеко не молод, пугал до чёртиков. В любой момент его сердце могло устроить протест на такой образ жизни и отказаться работать. Каждый раз, когда профессору становилось плохо, Сергей бросал все дела и мчался к нему на Челомей, получая очередную порцию обещаний начать следить за здоровьем как и прежде, но каждый раз эти обещания не приводили к изменениям. На утро Дмитрий снова пропадал из спальни, оставляя на память лишь короткий поцелуй куда-то в шею, от которого бежали мурашки. Иногда Сеченов становился слишком щедрым, и утром грудь покрывали засосы, которые Нечаев с остервенением разглядывал в зеркале, боясь прикоснуться и нарушить этот приятный глазу вид, а затем ублажал себя в ванной, неизменно представляя как его прижимают к холодной стене и за что-то грубо отчитывают. Как жаль, что это были лишь фантазии, потому что на деле Нечаев напоминал себе монашку: не бит, не трахан, почти трезв. Желание всё поменять жгло остатки разума. Как же хотелось кричать, устраивать скандалы, рвать контракты и запереть наконец Сеченова в спальне, не выпуская его до тех пор, пока трудоголик в нём не повесится. Эта мысль накрепко засела в голове, то и дело напоминая о себе.       Серёжа развалился на мягком диване, держа книгу, что сейчас казалась такой тяжёлой из-за усталости. Зря Шток утверждал, что майор являлся откровенным глупцом, который в жизни знаниями не интересовался. Нечаев тогда на это надменно промолчал, вспоминая как гордился своим табелем, который выхаживал круглый год, чтобы похвалиться перед родителями. Сейчас же он старался скоротать время за литературой, надеясь на приход профессора. После того, как он скинул с себя грязную, рабочую одежду и принял душ, стало невероятно легко и сонливо. Так и хотелось забраться под одеяло и уснуть там, забыв про все невзгоды. Но вместо этого майор мучал себя, маринуя в сонливости и напрасном ожидании. Терпение, пусть и у человека с такой выдержкой, быстро кончается. Он ведь не совсем наивен, чтобы действительно надеяться на то, что сегодня всё изменится и Сеченов соизволит уделить время на сон. На чайный столик откладывают недочитанное произведение, подогнув уголок страницы. Видел бы это профессор, Нечаев бы уже был перевёрнут на живот, а на ягодицы приземлялся ремень из натуральной кожи.       Босые ноги медленно наступают на холодный пол, ведя своего хозяина из спальни куда-то по длинному коридору. Совершенно безлюдное крыло, в который доступ имели только сам академик и Сергей. Большие, кристально чистые окна открывали вид на сияющие над Челомеем звёзды. Любоваться бы на эти звёзды круглый год, а Дима всё в бумажки свои утыкается, совсем забыл что у него и другие обязанности есть. Любить, например, и быть любимым.       Стоя перед большими дверьми, за которыми прятался академик, Нечаев тяжело вздыхает, закусывая губу в предвкушении. Ладонь легко ложится на холодные ручки, толкая их вперёд. В полутьме кабинета, освещаемого только небольшими светильниками над столом, громадные самолёты казались чем-то фантастическим и нереальным. В своём неестественном положении эти железные птицы приводили в восторг неподвижностью и холодом, который источали, словно айсберги. Железные дамы застыли перед креслом хозяина, отражая движущийся силуэт. Иногда они напоминали стены, несмотря на свою грацию и утончённость. Наверное, на это влияла их неподвижность и отстранённость от внешнего мира, словно им всё было не по чём и сквозь них не пройдёт ни единая душа. Наверное, так и было, в этом ведь был их смысл.       - Левая, правая, уйти в спящий режим. - Голос профессора столько же неожиданный, как и для него самого появление майора в кабинете.       Близнецы совершают пару плавных движений в сторону и опустившись в "плие", застывают, словно у них сели батарейки. Вся уверенность внезапно пропадает и целеустремлённый шаг превращается в осторожный, еле слышный, словно Серёжа старался быть незамеченным по пути к самому ценному сокровищу. Руки прикасаются к плечам Сеченова так, как не прикасаются ювелиры к своим лучшим творениям. Напряжённые мышцы отдают болью и от чего-то всегда горячие ладони пытаются скинуть. Нечаеву не привыкать, Нечаев смирился, Нечаев терпит. Осторожные, мастерски точные движения сильных рук разогревают плечи, достигая нужного эффекта - академик засипел, расслабляясь и наконец отпустил эту боль. Довольный собой майор молился лишь о том, что бы не сработала чёртова сигнализация. Всё-таки трогать центр композиции этого кабинета являлось непростительным преступлением.       - Серёж, иди отдыхать, ты давно должен был спать. А я присоединюсь к тебе как только закончу с работой, - ебучая сигнализация всё-таки сработала...       - Дмитрий Сергеевич, тут работы до утра. До послезавтрашнего. Кто уж точно давно должен отдыхать, так это вы.       Взгляд Сеченова был спрятан за очками, которые он снимает и прячет в стол, не желая показывать, что вместе с капающими, как воск, годами он становится слабее. Уже не та внешность, не то здоровье, не то положение в обществе. Мужчина, не отрываясь от своих бумаг, старался поддержать разговор с любимым, но понимет, что сейчас вообще не время для романтики и личной жизни.       - А ты всё пытаешься спорить со мной? Что же, беготня за Терешковой тебя вовсе не утомила, Серёж? Давай устроим второй заход.       Нечитаемое выражение лица Нечаева походило на комичное, словно кабинет был ареной цирка, а майор единственным клоуном, веселившим профессора.       - Чё? - Сергей бы ещё с удовольствием добавил красноречивые, выразительные "блять" и "нахуй", но знал, что за такое недолго схлопотать подзатыльник.       Его медленный шаг, подобный хищнику, ведёт мимо кресла начальника, обходя по кругу. Холодный пол ни капли не остужал разгоревшийся в майоре пожар презрения. Его в который раз бесстыдно обводят вокруг пальца так, будто он был до ужаса наивным октябрёнком.       - Серёженька, ну ты же не думаешь, что робот, работающий без перебоев даже в экстренном режиме может сломаться по воле случая? Это было бы просто глупо, поэтому мне пришлось немного поработать над её программой. Получилось, к слову, отменно.       Невозмутимый вид Сеченова раздражает ещё больше, да так, что хочется забыть обо всём уважении и преданности и замахнутся на академика. Нечаев уже и думать забыл о том, зачем вообще пришёл в этот кабинет, пылая от возмущения.       - Значит я бегаю по всему Челомею за ней как собака, на ногах кое-как стою, а вы и рады? Может ещё на поводок меня посадите, что б не мешался под ногами? Командам научите, намордник нацепите? - Крик разносится по просторному кабинету, отражается от тех самых восхитительных самолётов и возвращается в многократном размере.       - Серёж, ну что за глупости ты говоришь? Это для твоего же блага: побегаешь, устаешь и выспишься наконец, не сторожа меня всю ночь под дверью. Я ведь для тебя старался.       Попытка академика встать и заглянуть в лицо агента заканчивается тем, что по белому, кожаному креслу с силой бьют, призывая остаться на месте. Оценивающий, ни капли не дрогнувший взгляд Сеченова прожигает Нечаева, словно это он тут был агрессором под два метра, способный одной рукой лишить кого-нибудь жизни. Майор бы даже смутился, загнал свою злость в дальний угол и извинился, но решение не отступать ни на секунду сыграло свою роль. Воротник белой, строгой рубашки дёргают на себя, поднимая мужчину с места. Перехватив талию академика, Сергей закинул его на плечо без особого труда, подобно трофею после долгой борьбы. Воздух вдруг покидает лёгкие и у Дмитрия Сергеевича появляется ощущение, что он сейчас задохнется то ли от давления на рёбра, то ли от возмущения. Ещё никто не имел такой наглости, что бы посметь оторвать его от работы и утащить в неизвестном направлении, так и виноватым остался он сам. Варварство! Профессор не успел опомнится, как за ними захлопнулась дверь кабинета, отделив его от единственного спасения в виде близняшек. Возможно, этого он и добивался? Когда ещё он, взрослый, влиятельный мужчина сможет почувствовать себя жертвой, у которой не было выбора и сделать вид, что его недобровольно отрывают от дел, что бы наконец провести время с любимым? Вот и Сеченов не знал...       Шагая обратно по тому же тёмному коридору, Сергей уже не вглядывался в окна. Всё, что его сейчас волновало, так это начальник, висевший на его плече безвольной куклой, иногда пытающийся протестовать для вида. На очередную попытку схватится за дверной проём всё ещё раздражённый Нечаев скручивает запястье Сеченова, затаскивая его в спальню.       - Вам полсотни лет, а вы всё бунтуете?       Сеченов бы даже оскорбился на напоминание о возрасте, но не успевает и рта открыть, когда его валят в кресло. Серёжа невероятно напоминал дикого зверя, сгорающего от безысходности в запертой клетке. Громко топая, он наворачивал круги по комнате, хватаясь то за ключи от сейфа, то за свою форму, думая, чем же поставить последнее слово в этом споре, что бы даже попыток сделать по-своему у Сеченова не было. Но, кажется, профессора не пугали ни угроза получить простреленное колено, ни парочка синяков от ремня Нечаева. Такой уверенности в своём партнёре могли позавидовать, вот только уверенность эта пошатнулась слишком быстро. Стоило Дмитрию только подняться с места, обозначенного Нечаевым, как большое, грузное тело возникает прямо перед глазами, усаживая обратно звонкой пощёчиной. Шлепок по коже заглушает все остальные звуки в спальне, почти физически отбрасывая мужчин в разные стороны. Сеченов опускается обратно в кресло, а майор испуганно прячет руки и отворачивается от профессора, словно боясь взглянуть в его ореховые глаза и увидеть осуждение. Холодные пальцы осторожно прикасаются к горящей коже, словно к чему-то совершенно новому и неопробованному. Нет, Дмитрий Сергеевич не раз получал по лицу в молодости, но по настоящему обидно ему было только дважды: когда отец остался недоволен результатами экзаменов и замахнулся на сына, назвав позором семьи и сейчас, спустя много лет, когда он совершенно не ожидал такого от своего любимого и ненаглядного.       Тишина зазвенела в ушах у Нечаева, пока он мысленно возненавидел свою нетерпеливость и чрезмерную эмоциональность. Осторожно повернувшись к Сеченову, боясь обжечься о его осуждающий взгляд, майор на своё удивление встречается лишь с мягким, снисходительным видом и протянутыми руками. Недолгие сомнения и колебания заканчиваются почти сразу. Словно брошенная дворняжка, Серёжа падает к ногам своего хозяина, получая утешающие поглаживания по голове.       - Серёж, давай пообещаем друг другу: я буду чаще отрываться от работы, а ты с пониманием будешь относиться к моим затяжным приступам трудоголизма.       Активное кивание головой прерывается поцелуем в макушку, полным доверия и понимания. Сидящий на коленях Нечаев отрывает взгляд от пола, поднимая его к профессору, смотря со всей преданностью и чувством вины.       - Ты хочешь попросить прощения? - Не спрашивает, скорее намекает на последующие указания Сеченов, получая снова молчаливый, покорный кивок. Академик спускается к краю кресла и разводит ноги, словно приглашая нырнуть между ними. Намёк поняли, суть уяснили и вот Нечаев, ёрзая от нетерпения, гладит бёдра профессора, ощущая как они напряглись от таких движений. Пока изо рта майора не прекращали сыпаться извинения и обещания больше так не делать, Дмитрий и не думал прислушиваться к этой болтовне, восхищённо наблюдая как сильные, грубые руки расстёгивали его брюки, стягивая их с бёдер под нетерпеливые вздохи. Нечаев смущается своим мыслям, вспоминая их разговор перед сном, когда они разбирали насущный вопрос "Почему волосы на лобке волнистые?". Происходило это всё естественно во время процесса соития и заливистый смех Нечаева на ответ "Что бы глаза не выколоть" испортил всю атмосферу, над которой они пыхтели добрую половину часа. Тогда Сеченов остался разбираться со стояком самостоятельно, потому что майору до коликов было смешно до тех пор, пока на него не шикнули, намекая что пора бы заткнутся и уснуть, а то на голову положат подушку и сядут сверху.       - Серёж, займись делом, перед смертью не надышишься. - Просит Дим Сергеич, когда Нечаев уже десятый раз выдыхает перед тем как открыть рот и облизнуть красную от прилившей крови головку.       Подавив смешок, Сергей наклоняется, водя по уже твёрдому члену и наконец раскрывает губы, влажные от слюны, обводя крайнюю плоть по кругу кончиком языка. То ли феромоны у Сеченова такие охрененные, то ли его взгляд сверху вниз повлиял, но уверенность, с которой он обычно ублажал академика резко пропала. Теперь смелости хватало только на то, что бы стыдливо краснеть, погружая член за щеку, не забывая при этом поливать его слюной. Но Дмитрия это видимо не устраивало ни капли.       - Извиняйся глубже, щен. - Ясный и понятный приказ, диктованный грубым, почти злым тоном, который не смели проигнорировать.       Волосы, заплетённые с утра, тянут, управляя всем процессом самостоятельно. При этом Сеченов не упускал возможности наблюдать за тем, как глаза возлюбленного наполняются слезами от мерзкого давления на горло. Для академика было сущим удовольствием наблюдать как перед ним стоят на коленях, замаливая грехи, извиняясь за свой нрав и непокорность. Душу лелеяла беззащитность и повиновение, а слух ласкал скулёж, когда головка упиралась глубоко в глотку. Глаза умоляюще смотрели, прожигая своей голубизной. Нет, не было там особого оттенка, но когда Нечаев оказывался зажатым между ног, словно тисками, а его губы плотно обхватывали член, то глаза казались самыми очаровательными на свете. Щека ещё пульсировала и горела, но у Сеченова и в мыслях не было думать об этом. Сейчас все его мысли стёрты в труху и обращены к милейшему псу у его ног, который нарочито громко причмокивал, словно получая удовольствие от солёного привкуса кожи.       Как же заводил вид сломленного, подчинённого агента, утыкающегося в лобок острым носом, не смеющего сопротивляться начальнику. Заводит и напряжённый член в штанах Нечаева, который ничуть не прятался за тонкой тканью его серых излюбленных спортивок. Наоборот, проявляет ореол мокрого следа, показывая окончательную преданность и сокрушенность. Ботинок, упирается в его головку, почти насильно выбивает из майора стон и недовольное, неразборчивое бормотание.       - Тебе даже член в глотке мне перечить не мешает?       Ноги профессора беспрепятственно раздвигают бёдра Нечаева и почти со свирепой усмешкой терзают его, дразнят, заставляя захлебнуться в слюне от подёргиваний мышц. Но не может же это длиться вечно? Оказывается, для Серёжи всё только начинается: его потрёпанные от таких игр волосы оттягивают, открывая от ласок и спускают на лицо. Едва успев прикрыть веки, что бы его ещё и не ослепили Нечаев, подобно проститутке, раскрывает рот, ловя жемчужные капли под рычания мужчины сверху. Как же ему нравилось ощущать эту пульсацию в алых коленках, эту власть над собой, оргазм, полученный без участия рук. Едва ли его отпускают, майор спускается ниже, к лакированным туфлям своего хозяина, слизывая прозрачное, пахучее семя, едва видимое в полутьме спальни.       - Все бы мои конфликты так решались, - мечтательно тянет академик, откинув голову на спинку кресла.       - С кем это ты там конфликты собрался решать, а? - Грубый голос и холодные, как айсберги глаза появляются как нельзя некстати, занимая всё внимание профессора.       Словно выбираясь из берлоги, Нечаев поднимается с пола, теперь нависая над креслом на одних руках, оплетённых венами, потому что ноги не то что, не держат, они даже не гнутся. Его серьёзный тон прерывает хитрый, почти как у суккуба, смех. Серьёзности атмосфере не придаёт и ощущение, будто тело пробило электрическим током, потому что когда длинные, ухоженные пальцы скользят под футболку, а затем спускаются под резинку брюк, то майор едва успевает опереться коленом на кресло, грозясь грохнуться. Но это ничуть не останавливает Сеченова, руки которого уже оттянули резинку белья и нырнули вниз, лаская мокрую головку, оплетённую ниточками густого семени, одними фалангами. Майор едва скрывает дрожь в теле, показательно отвернувшись от проницательного взгляда и чувствует, как руки наконец отнимают от его паха, явно наигравшись. Или нет? Последней каплей служит показательное вылизыванние профессором своих пальцев, запачканных эякулятом. В голове поплыли сплошные матерные слова и угрозы кончить снова от одного этого вида. К счастью самого Нечаева, это быстро заканчивается тем, что его, словно маленького мальчика усаживают на колени и тянут за воротник футболки.       - Единственный важный конфликт мы уже решили, не так ли?       По широким плечам скользят, оглаживая внушительные мышцы и оставляют поцелуй на жилистой шее, смазывая губами капельку выступившего пота.       - Признаю, за работой мне не хватало твоих сильных плечей, - шепчет куда-то между ключиц Сеченов, ловя табун мурашек языком.