Приказ

— Мало того, что пачками под обстрелами мрут, так ещё и сами себе пулю в лоб пускают, — отплюнулся капитан, без стука входя в кабинет командора. Рухнув на диван в углу гостевого столика, Аккерман устало потёр переносицу. Денёк выдался — лучше б лично окопы рыл, чем перед верхами объясняться, отчего уже второй пацан за три месяца в их казарме покончил с собой. — Страшно им, — спокойно откликнулся командор, дописывая очередную бумажную муть, из тех, что нахрен никому не сдались, но, будь добр, оправдывай высокое звание и выдаваемое финансирование. — А нам, бля, весело, — цыкнул капитан, глядя на начальника исподлобья. Эрвин, поймав его взгляд, усмехнулся. Аристократические повадки, брезгливость, ну, наследный принц, не меньше. А ругается — уши вянут, точно сброд из трущоб. Так-то оно и было, в общем-то. Повадился пацанёнок, больше похожий на облезлого бешеного кота, со склада казарменного жратву таскать. Времена наступили голодные, одну армию едва ли кормили, положение обязывало. В городе живиться было нечем, рынки пустовали, да на армейские склады даже самые ушибленные идти боялись. Шутка ли — пару сотен вечно голодных, вооруженных до зубов бойцов. А этот таскал, словно бессмертный. Смит тогда только до капитана дослужился, услыхал после собрания о «крысе, ворующей жрачку». Только пацан на крысу похож не был — скорее на ниндзя, сколько ни караулили его солдаты, все в пустую, а запасы сиротели. Смелость воришки вызывала скорее восхищение, нежели желание избавиться от помехи. Такие отбитые им, в армии, категорически были нужны. Смит пару ночей просидел впустую, а на третий поймал мальца, как щенка, за загривок. Мелкий, худющий, юркий, блеснул ржавым ножичком перед лицом холёного капитана, а тому даже жалко ловить тощую руку — казалось, переломишь одним движением. Казалось, конечно. Малец оказался отлитым из стали, не меньше. И не глупым. Перед верхами, конечно, ползать пришлось — чуть собственное звание не потерял, думали, свихнулся, не редкость в их положении. Но парнишку в строй приняли, выдали форму, определили койку в бараке с остальным молодняком, подписали под командование капитана Смита. Пацан, надо сказать, ползать ни перед кем не собирался, держался особняком, на Эрвина зыркал злобно, а сам на кормежках уплетал пайку за обе щеки. Хоть на человека стал похож, сам бледный, но костьми греметь перестал. Говорил он мало и неохотно, через слово — брань, но капитану Смиту и некогда было вести беседы с подчинёнными. Проблем Леви — так он представился, хоть и документов у него, понятно, никаких и не было — не доставлял, даже напротив, несмотря на мелкий рост и крутой нрав, строил товарищей, даже в бараки стало возможно заходить, не затыкая от вони нос. И приказы выполнял беспрекословно, словом, оправдал возложенные ожидания с лихвой. Его и учить-то ничему не пришлось: и рукопашка, и стрельба, и ориентирование на местности, хрен знает, чем он промышлял в своих трущобах, но на поле боя чувствовал себя как рыба в воде. Пацан был так хорош, что молва о нем пошла по подразделениям и до верхушек, слухи-то здесь множатся, как боевые задачи, только поспевай. Когда уже взял сержанта, вытащил своё отделение из под залпов, пацаны сплошные, бросили на линию огня, как пушечное мясо — обычное дело, а Аккерман их всех вернул в казарму, испуганных, помятых, но живых. Потом со скучающим видом получал медаль, благодарность, Эрвин еле заставил того приодеться перед поездкой к седовласым генералам. — Делать мне, блять, нечего, — ворчал, но — приказ Смита есть приказ Смита. Блондин в тот день впервые засмотрелся на по-новому уложенные волосы сержанта и аккуратную, но крепкую фигуру в классической тройке. Тогда-то ему и подумалось впервые — парень, с его изящной внешностью, создан для дворцовых приемов, не меньше. Ну точно не грязь берцами месить. Впрочем, Эрвин оставлял эти мысли при себе — с Аккермана станется, солдат-то послушный, да пришпорит так, что челюсть отвиснет, они тогда уже достаточно времени провели бок о бок в полевых лагерях, и Леви не стеснялся крепкого словца в адрес капитана. А Эрвин — профессорский сын, интеллигенция! — его брани и не смущался от чего-то, даже наоборот, привык. С Леви и молчалось ладно, и над планами и картами он стал работать вместе с капитаном, корректируя местами направления — видел он что-то такое, что всегда помогало уводить взводы с горячих линий без крупных потерь. Хотя они, потери, конечно, были, куда без этого. Как-то всю осень почти — то лагеря, то окопы, окружающая местность осточертела до скрежета в зубах, брали поставленную задачу. Подразделения редели, на места погибших присылали свеженьких, а толку — обученные либо уже были тут, либо в могилах, либо под другими капитанами на других направлениях. Слали молодняк, юнцов, пороху не нюхавших, но капитану Смиту и его правой руке Аккерману удавалось даже получать с них какой-то прок. И трупы. Окружение смыкалось в кольцо, понятно, провалились, перспективы не то, что туманны, их не было вообще. — Поляжем, видимо, никудышный из меня капитан, — в ночь затишья Смит, зажегши лампу в палатке, опустил голову в ладони. Аккерман снимал кипяток с горелки, как всегда — ни черта не прочтёшь по безразличному лицу, разливал черный чай по жестяным кружкам, сыпал капитану побольше сахара. — Разнылся, как будто уже подохли, — небрежно поставил он кружку перед Смитом, окропив кожу его рук кипятком. Эрвин тихо зашипел, отпил чересчур сладкое пойло, усмехнулся. — Молодняк хотя бы вывести, а мы-то можем остаться на удержании, — это был единственно оставшийся план в закромах капитана. — План — дерьмо, и, не знаю, как ты, но я пока помирать не собираюсь, — Аккерман посмотрел на блондина тяжёлым взглядом. — Есть предложения? — Есть. Эрвин до сих пор не знает, как на то пошёл и согласился, то ли сахар в крови дал по мозгам, то ли горячие от кипятка губы Аккермана — первый поцелуй, смазанный, глубокий, рискующий сразу стать последним, оттого, наверное, и случившийся, а, может, оттого и удалось тогда выбраться, хрен теперь из головы выкинешь, хочется повторить. Но своему сержанту он доверился на двести процентов, если не больше, зелёных солдатиков собрал под своё командование и ушёл в отступление, а Леви, с горсткой опытных, но утомленных бойцов, оставил сдерживать врага. Шансов у них было, прямо скажем, кот наплакал. — С тобой молодёжь не растеряется, уйдёте быстро и тихо, а я тут уж как-нибудь разберусь, — Леви звучал бескомпромиссно и жестко. — А если наоборот? — как капитан, Эрвин не имел морального права впереди себя подставлять своего подчиненного. У Леви было другое мнение на этот счёт. — Отказываюсь, — мотнул головой он. — Пиздец жертвенник — капитана на сержанта менять. Крыть было нечем, да и смысла было в этом немного. За беспрекословную преданность, Смит платил таким же бесконечным доверием в силы своего боевого товарища. И если Леви видел ситуацию так — значит, можно было разыграть эту карту. Только, собравшись, отчего-то внезапно закололо в груди — а Эрвину было казалось, что он в конец очерствел — когда, отходя от лагеря, обернулся, вглядываясь в худую спину под армейской курткой. Маленькую такую спину — сколько в нем веса было, одной рукой можно было поднять без усилий. И как-то даже захотелось помолиться небесам, потому что внезапно стало ясно — Леви Аккерман не бессмертный. Уйти спокойно им, конечно, никто не дал. Очевидно, подгадали, что пойдут на отступление, караулили с боков, чтобы ударить к ночи. Врага было немного, но били жестко, на поражение, пацаны отстреливались, как могли, пока позволяли запасы снарядов. Не теряя хладнокровия и умения вести вперед, Эрвин сосредоточился на отводе своих людей. Повезло не всем, но и нагоняющих их вражеских солдатов они успели побить. Пока с одного взрыва — вот ведь, не заметил, привык, что Леви, будучи впереди, слышал каждый шорох, своевременно реагируя на засады, всегда был рядом — осколки не врезались капитану в правую руку. Хорошо так врезались, рукав — как решето, а в глазах мутнеет. А ещё в глазах — маленькая ровная спина, остающаяся защищать своего капитана. Это Эрвин уже сам прочёл в пыльно-серых радужках, в тот короткий миг, когда, коснувшись его губ своими, с них слетела защитная пелена безразличия. Нет уж, закусить щеку и хоть без руки совсем остаться, но ползти. Да хоть без ноги. И молодняк не подвёл, не растерялись, подхватили покосившегося капитана, продолжили отступление. Когда Смит очнулся в госпитале, все уже закончилось. Помнил только, что на последних мобилизованных силах добрались до своих. А дальше — чернота. Теперь же — знакомые стены городского госпиталя, сколько раз заносил сюда гостинцы особо отличившимся товарищам и подчинённым. Самому лежать не приходилось. Обычно — вскакивал уже к вечеру, а сильно ему не доставалось. Везло. И если в голове, едва Эрвин пришёл в себя, вспыхнул вопрос: «Ну как там оставшиеся?», то ответ уже сидел на стуле рядом с его койкой. И спал. Сидя. Удивительный человек. Смит, не сдержавшись, улыбнулся, с души — словно камень упал, с хорошим таким грохотом, всю больницу бы перебудить мог. Но от шороха одеяла проснулся только Леви, словно и не спал вовсе, а просто сидел с закрытыми глазами. Осунувшийся, с пролёгшими под веками темными кругами, но все-таки живой и даже почти здоровый. — Пизданешься с тобой, — выдержав паузу, заявил Леви тоном таким обеспокоенным, что Эрвин даже опешил. — Еле руку твою спасли, врач грозился — отрежу, пришлось объяснить, что я ему яйца к хуям отрежу, если рискнёт. Смит хрипло засмеялся, чувствуя облегчение и тут же — боль в упомянутой руке. Не ясно, как врачу пришлось колдовать над его конечностью, но угрозы от Леви запросто могли заставить беднягу поднять мертвого из могилы. — Все выжили? — отсмеяшившись, посерьезнел он, осознавая нелепость собственного вопроса. — Да если бы, — отмахнулся Леви, кивая на перебинтованную ногу. — Хорошо нас прижали. Но что смог. — Ты молодец, сержант, — ободряюще улыбнулся Эрвин, касаясь тонкой руки. — Давай только без этого, — скривился черноволосый, но руку не отдернул. — Ты жив. Это главное. — Мы, — поправил Смит, поднося чужую ладонь к своим губам. Всякое, в общем было, и Леви неизменно оставался рядом, отказываясь работать под чьим-то другим руководством — только когда то был прямой приказ капитана. Уходил неохотно, верхи смеялись, что Аккерман скорее личный телохранитель Смита, нежели боец. И все-таки, заслуги их совместных трудов воздавались сторицей. Годы шли, их военное положение улучшалось, как и положение государства на карте вечно воющего мира. Больше денег, больше власти, больше элитных бойцов — тренировали по новым методикам, даже инструкторов новых выдрессировали, все веселее, чем сразу кидаться юнцами в пекло. Иногда казалось — даже спокойно жили, а после назначения на новые должности, хоть и ответственности с писаниной стало больше, Леви мог чаще сидеть рядом с новоявленным командором в новом просторном кабинете. Эрвин даже организовал ему чайный уголок, а ещё — спальню по соседству, хотя тот, конечно, все чаще просыпался в постели начальства. Происходящее между ними они не то чтобы когда-либо обсуждали и раскладывали по полочкам — все тянулось так давно, что стало частью их бытия, чем-то, что точно позволяло не сдохнуть во время боевых действий, и хоть как-то грело внутри, когда внезапно оказывалось, что в этом огромном мире у них не было ничего, кроме войны и друг друга. И в то же время, когда эта сила неуместных в их положении чувств была одним из факторов, позволяющим двигаться вперёд, она же была и слабостью, что порой заставляла поджилки трястись. Страшно порой было — Леви бы сказал: «Обосраться нахуй можно». И Эрвину едва удавалось найти выражения поприличнее. Невеселая какая-то история любви, с — к гадалке не ходи — обязательно несчастливым концом. Но смысла сопротивляться не было. — Все равно сдохнем, а, командор? — подбадривал Леви, когда мысли Смита уходили в совершенно мрачные степи. — Тогда хотя бы вместе, что ли, — он смачивал горло виски, массируя переносицу. — Клянусь, что сам не помру, — Аккерман салютовал чашкой с крепким чаем. — Ты же знаешь, как меня прозвали. — Бессмертный психопат? — Эрвин весело сверкнул небесными глазами. — Ну, кто-то говорит — пидарас, — хмыкнул брюнет. — Языки бы с мылом вымыл, — качнул головой командор, поднимаясь с кресла. Будто за самим Леви бы заржавело. Преодолев расстояние от массивного деревянного слова до гостевого дивана, Смит опустился на карточки перед острыми коленками капитана, сложёнными нога на ногу. — А то не правда, что ли, — хмыкнул Аккерман, аккуратно касаясь золотистых волос. — Мне как-то поебать, кто чего думает. — Удивительный ты человек, Леви Аккерман, — Эрвин боднул головой его ладонь, заставляя тонкие пальцы зарыться в волосы на затылке. — Только место и время тебе попались, мягко говоря, дерьмовые. — Ну, где ты, там и я, — Леви говорил подобные фразы с поразительной прямолинейностью и абсолютно непробиваемым лицом, словно это было настолько разумеющимся для него образом мышления, как будто он и впрямь не мог существовать отдельно от командора Смита. Эрвин чувствовал ответственность, давящую на его плечи. Командование, бумажки, финансирование, тактики, подчиненные и… Леви. Леви всегда шел отдельной ото всех строчкой, и Смиту было даже как-то не по себе от понимания того, что запросто пожертвует целой ротой. За одного Аккермана. Если понадобится. В общем-то, капитан действительно стоил это самой роты, поэтому, если совесть и начинала есть командора, то быстренько отпускала после новых боевых задач, с блеском выполняемых Леви. Да пошли его хоть в самое пекло ада — выберется, как пить дать, бессмертный же. Хотя, конечно, все это было лирикой. Кровь из него хлестала как из обыкновенного смертного, когда, идя по выстроенному по картам маршруту, вышли прямиком на полевую базу противника, вот же разведка, вот красавцы. Командор в красках представил, как по возвращению (если не подохнет прям здесь) выстроит всю их малокомпетентную шайку у стены и выпустит очередь. И вот надо было взять с собой новый взвод Леви — молодых совсем бойцов, вчерашних детей, правда, подготовленных по новым стандартам и вышколенных воспитанием Аккермана. Уходили лесами под залпы и грохот, Господь благоволил — темнело, но нет-нет, да в кого-то прилетит. Враг отпускать не хотел — еще бы, считай, мышь сама попалась в лапы коту. Численностью превышали кратно, короче — было худо. Лево отличился тогда, словив несколько пуль, прикрывая собой же своих стахановцев. Эрвин тогда был в нескольких километрах, отходил с остальными, не сразу узнал о ранениях капитана. Другой бы, сомнений нет, помер бы еще на полпути, а это скакал, как заново родившийся, только земля под ним багровела — откуда только столько крови взялось? Когда выбрались, Смит первым делом метнулся к его взводу. Бледный, как смерть, едва держащийся на ногах от слабости, а молодняк чихвостил за все косяки на пути. Потом, конечно, откисал в госпитале, порываясь выписаться прям в первый же день. Тут уже пришло время Смита кошмарить докторов, чтобы не дай бог не сбежал буйный пациент. А он таки сбежал, аккурат под показательное шоу — раздавали разведчикам на орехи. Ну, как на орехи, натурально — мазали лоб зелёнкой по приказу командора, и пусть хоть снимут потом с должности за чрезмерную жестокость, шутка ли, по идиотской ошибке потерять пяток элитных отделений? У них и за меньшее к стене ставили, зато урок остальным, что не в казаки, блять, разбойники играют. Отстрелявшись, выхватил в выстроившихся напуганных солдатах ничего не выражающее лицо Леви. Вот ведь, заявился вовремя, ничего не скажешь. — Это слишком, — скажет ему тихо, когда окажется близко. — А сдохнуть за так — не слишком? — резче обычного ответил ему командор. — А ты как сдохнуть хочешь, со смыслом что ли? — невесело усмехнулся Леви. — Может, и так, — отрезал Эрвин, остывая. — В смерти вообще нет никакого смысла, — Аккерман тронул его за локоть, разворачиваясь в сторону казармы. — И быть не может. Смит весь как будто вытянулся, подобрался — ну точно командор — становясь еще крепче и выше. Только глаза его с каждым годом, Леви замечал, как будто бы тускнели. — А ты за что вообще воюешь, капитан? — догнал его голос Смита. — Ты приказы отдаешь, — Аккерман на секунду остановился, не оборачиваясь, — вот и воюю. «Приказы» — повторил Эрвин про себя. Удивительный человек этот Леви Аккерман. Почему-то захотелось рассмеяться. Потом забылось как-то, не до разногласий, хотя, конечно, чувство было новое — капитан впервые не согласился с его решением. Не то чтобы Смит привык к беспрекословному тупому подчинению, но он впервые заметил разницу между собой и Аккерманом. Леви, этот солдат-дьявол, прозванный так врагами, бесстрашный ублюдок, в одиночестве способный положить чуть ли не полк, что, конечно, было большим преувеличением, но, тем не менее, льстило, нянчил свой элитный взвод, как молодой отец нянчит первенца. По-своему, конечно, с пиздюлями и нарядами, но своих мальчишек и девчонок оберегал, аки дракон выстраданное яйцо. Таскал им даже сласти какие, по обыкновению достающиеся «дедам», разнимал драки, лично возглавлял воскресные уборки в бараке — радовал, в общем, детей, как мог и умел. И они ведь в ответ ценили и уважали, боялись, конечно, не без этого, но коли что — первым делом бежали к капитану, как птенцы под мамино крыло. Эрвина это забавляло и удивляло. Что этот взвод, что десятки остальных — фамилии на бумаге, номера в квитках на финансирование, а, если честно, — в большинстве своем просто смертники. И Смит бы рад был бы уметь привязываться к подчиненным так же, как то делал Леви, знать каждого по имени и заботиться об их армейском быте, только давно зияло внутри на месте когда-то существующих чувств, да и не по статусу уже было, и не по званию. И как Аккерману удалось засесть плотно в сердце с таким-то очерствевшим нутром? Вот ведь, анекдот. Но если и было что-то, что составляло собой смысл движения вперед, то этим было, конечно, бравое дело, Родина и правда, за которую они боролись. Так ведь оно было в начале смитовского пути, поэтому ведь, когда-то в прошлой жизни, горели синевой небесные глаза, до десятка «едва уцелели»? Путь, выстланный в светлое будущее трупами, теперь, спустя сбившихся со счету лет, казался дорогой в преисподнюю. А, впрочем, сильно ли отличался ад от мира, в которым им выпало жить? Светом здесь был разве что только Леви, да мысль о будущем, где все непременно закончится, а они, гремя медалями и орденами перед ликующими соотечественниками, наконец, с чистой совестью покинут свои посты, отправляясь жить жизнь, которую никогда не пробовали. Вот ведь, уже морщины пролегли на лице, а все о чудесах мечтается. Капитан ни о чем не мечтал, ни в адские котлы, ни в райские сады не верил, за молодняком — приглядывал, исполнял приказы командора, на отлично выполняя свою работу. В общем, жил так, словно не будет никакого будущего — ни темного, ни светлого, а только здесь и сейчас. Может, был прав. Но ведь должен же был быть хотя бы какой-то смысл. — Сосредоточься на мне, — Леви хмурился, когда мысли командора, он видел по глазам, смотрящим будто бы сквозь него, уходили не в ту степь. — Ну, чего тебя жрёт? — Ерунда, — отмахнулся Эрвин, крепче прижимая к себе тело капитана, — просто устал. — Врешь — дерьмово, как и всегда, — цыкнул Леви, но тут же прикусил язык, вцепившись в крепкую спину Смита — наверняка, останутся следы. А потом, когда стало ясно, что военное положение становится критически тяжелым — получите, распишитесь, кто-то из зелёных, вслед за старшим, таким же отличившимся, пустил себе пулю в висок. Моральный упадок подчиненных не мог не сказываться на качестве боевых задач — проседали то здесь, то там, подпуская противника к своим границам. Еще неделя-две — и будут биться на территории своих же городов, вот тебе и светлое будущее. А Аккерману еще подарок на погоны — иди и стой на ковре у верхушек, объясняй, почему свои же мрут в казарме, когда и так каждая живая единица на счету. — Страшно им, — передразнил капитан командора. — Чего перлись тогда, одуванчики, блять, страшно им. — Сам же знаешь, какое наступление готовим, — Эрвин, не отвлекаясь, продолжал дописывать отчет. — Двое застрелившихся — это еще по-божески. Леви отплюнулся, массируя на этот раз виски. — Да, хуярим в пекло, — как-то спокойно подытожил он. Смит засмеялся — то ли от очередного забавного ругательства Аккермана, то ли от скопившегося напряжения. — А тебе как, мечтатель, как там фантазии про светлое будущее и дивный новый мир? — приподнял бровь черноволосый. — Да как-то не очень, — усмехнулся Эрвин, прекрасно осознавая тяжесть их положения. — Вот я почему-то так и подумал, — как-то слишком тихо отозвался капитан. После все закрутилось: тренировались, готовились, снаряжались, паковались, наблюдали, с какой тщательностью бойцы застилают свои кровати. С тоской даже, как будто в последний раз. А, впрочем, не такие уж и дураки они были, кто из них и когда вернётся отсыпаться в свои бараки — неизвестно. Вероятно, единицы. Леви тоже в последнюю ночь не спалось — плюнул, скрипнул дверью командоровской спальни. Тот задумчиво курил трубку, выдыхая клубы густого дыма в окно. — Наряд вне очереди за неуставное поведение! — рявкнул Аккерман зычным голосом, Смит аж дернулся, вот ведь, шельма. — Шутишь, значит, — усмехнулся Эрвин, туша табак. — Это нервное, — Леви, подойдя к чужой расстеленной кровати, рухнул на нее спиной. — Впервые вижу, чтобы ты боялся умереть, — Смит сел рядом, проводя ладонью по груди капитана. — Да не умереть, — свел брови Леви, ловя его руку. — Потерять. — Понятно, — не ясно для чего отозвался командор, укладываясь рядом с Аккерманом. «Понятно ему», — закусил губу капитан. Бой был похож, скорее, на кровавую жатву. За все годы службы побоище такого масштаба выдалось, наверное, впервые, чтобы прям вообще — безнадега по всем фронтам. Бойцы мерли как мухи, запасы снарядов кончались, а новые подвозили долго и, ощущение, неохотно, словно и не очень-то хотели сюда ехать. Хотя кто, конечно, в здравом уме, согласился бы на билет в один конец? Выловив командора между окопами подальше от линии огня, Леви дернул того за грязный рукав спецовки. — Ну и чего там? — штабное командование обещало прислать на их направление внушительную помощь. — Не знаю, — пожал плечами Эрвин. — Обещают, выехали. Танки, артиллерийская батарея. Аккерман дернулся за секунду до крупного удара, резко притянув командора за укрытие. — Нет у нас времени ждать их батареи, — смахнул грязь с лица он. — Твои-то все живы? — Смит внимательно вглядывался в бледное лицо, не отпуская руку Леви. — Смеешься? — скривился он, сверкнув серыми глазами. — Дай бог, пятеро. Может, шестеро. Остальных раскидало еще пару часов назад. Там некому уже удерживать, Эрвин. — Леви, — Смит серьезно посмотрел в глаза капитана, — это конец. — Да, — просто кивнул он. — Командуй. — Разыграем старый план, — в командоре теплилась надежда на повторение первоначального успеха, — собирай тех, от кого тут уже нет толка. Пойдете в направлении к вышедшим войскам, пока не доберетесь до них. Дальше будет безопасно — продолжите отходить до базы. Леви внимательно слушал, нахмурив брови. — А ты? — А я остаюсь здесь с теми, кто еще способен хоть как-то продержаться до прибытия подмоги, — твердо заключил Смит. — Нет, — покачал головой капитан, вынимая из чужой ладони свою руку. — Здесь остаюсь я. Глаза Эрвина потемнели. Не то чтобы ему хотелось быстрее расстаться с жизнью, но выбирать уже как-то не приходилось. Столько лет отдать во имя мечты о светлом будущем, чтобы здесь, стоя на дрожащей от бесконечных взрывов и стрельбы земле, столкнуться с жестокой реальностью. Война закончится, когда на земле останется один человек. Если можно выбирать, кто это будет — Эрвин хотел бы остановить свой выбор на Леви. Единственный свет в кромешной тьме вокруг. В конце концов, именно Эрвин затащил его в эту тьму. Ему и расплачиваться. — Это приказ, капитан, — своим лучшим командорским тоном. Чужим. Которым никогда. Чтобы точно — наверняка. Как пощечина. Леви всматривается в его лицо долго — Смит слышит больше десятка очередей, взрыв и чьи-то крики. Своих, чужих, разницы уже не было никакой. От стоявшего в воздухе пороха начинали слезиться глаза. В этом командору хотелось себя убедить. — Есть приказ, — рявкнул Аккерман, разворачиваясь на каблуках. — Леви, скажи, — подаваясь вперед, едва касаясь своими кончиками пальцев — его, задерживая на секунду перед прощанием, — это тоже бессмысленная смерть? Капитан снова замер. — Главное, чтобы смысл был в жизни, — тихо заключил он. — В моей — был. Глядя в удаляющуюся спину капитана, маленькую и ровную, у командора не было никаких сомнений в сказанном им мгновением назад. И от этого почему-то задышалось внезапно легче, словно кто-то открыл второе дыхание, как бывало раньше, в шальную юность, когда бросаешься в каждый бой с такой горячностью, словно в последний. Собрав по окопам своих и чужих юнцов, раненных и испуганных, Леви, объяснив им поставленную задачу, не взглянув на присоединившегося к линии огня командора, наметил путь к отступлению. До идущей батареи подмоги добрались почти без приключений, удавалось даже не оглядываться назад — бессмысленно. Если их еще не нагонял враг, значит, Смит, неясно какими еще силами держал укрепление на плаву. Значит, был еще шанс… После награждения Леви, опустив пяток новых гремящих медалей в карман пиджака, растрепал уложенные волосы, выходя на балкон банкетного зала. То была первая летняя ночь в этом году. Из его выжившей ребятни — всех представили к наградам. Радуются сейчас, хвастаются орденами, распивают казенное шампанское, одним словом, пытаются избавиться от липких лап случившихся боев и лиц павших товарищей, преследующих их по ночам. Леви не пытался. Командор с укрепления так и не вернулся. Аккерман не верил докладам, доведя, как приказывал Эрвин, солдат до базы, поспешил назад, но ничего, кроме выжженного поля, раскиданных повсюду снарядов и клочков военных форм, своих и чужих, не нашел. Ничего. Капитан облокотился на мраморный выступ балкона, подставляя лицо под прохладу ночного ветра, вспоминая, как в сырую землю опускали подряд несколько сотен пустых гробов. — Эрвин, как теперь быть? — тихо прошептал он в пустоту. — Война закончилась.