'cause i've grown tired of this body

— думать мысли странно. за мысли отвечают вторая сигнальная система и сознание. вторая сигнальная система есть, а сознание — кот шрёдингера. из этого уравнения следует, что мысли равняются семидесяти пяти процентам кота шрёдингера. хёнджин впускает в лёгкие яд и задумчиво смотрит в испещрённый шрамами потолок. переводит взгляд на свои прорезанные трещинами руки и снова затягивается землистой сладостью. он думал, что в париже всё изменится. что он будет играть в переходах на гитаре и зарабатывать этим кучу денег; будет питаться только круассанами и пить только красное вино. не спать ночи напролёт, потому что в париже никто и никогда не спит. он знает, как говорить «je t'aime», любит кофе, шоколад и бодлера. нужно было только купить берет и научиться завязывать шарф. этого казалось достаточно. — феликс, слушаешь? феликс не слушает. феликс высунулся по пояс в прохладный ноябрь в одной хёнджиновой футболке, подставляет лицо под бритвенно-острые капли дождя, кричит восторженно и виляет бёдрами в такт музыке. «take my eyes, take them aside» у феликса острые ногти и сточенное сердце. феликс носит берет, умеет завязывать шарф, говорить «je t'aime» миру и «je te déteste» своему отражению. он может напихать полный рот скрепок, а потом этими скрепками делать насечки на собственной коже. может обсы́паться блёстками и пойти гулять по крышам. однажды он повыдёргивал себе все ресницы, потому что они ему не понравились. ресницы отросли, любовь к себе — нет. «take my face and desecrate» хёнджин лениво поднимается и шлёпает босыми пятками к своему самому главному наркотику. проходит мимо переполненных пепельниц, пустых бутылок от красного вина, виниловых пластинок, вазы с одинокой засохшей розой, что стоит на книге достоевского. комната заполнена терпким густым дымом и раскалывается на острые дольки, как кислотный грейпфрут. осколки стекла маняще поблёскивают у стены — в их маленькой квартирке ни одного живого зеркала, на их телах ни одного целого места. «my arms and legs, they get in the way» хёнджин тянет феликса за футболку, прижимается крепко-крепко. ведет пальцами по тонким ключицам, порхает по выпирающим ребрам, как по клавишам фортепиано. феликс откидывает лохматую голову ему на плечо и нежно мурлычет, зажмурившись. по голым рукам и ногам, усеянным вязью застарелых и свежих шрамов, бегут мурашки — то ли от открытого окна, то ли от трепетной близости. «and take my hands, they'll understand» феликс выворачивается из ласковых рук и легко переступает на цыпочках по потёртому линолеуму. кружится по комнате, взмахивая руками, будто крыльями. напевает, заливисто смеется, рассыпаясь искрами, раздирает обломанными ногтями впалые щёки. «take my heart, pull it apart» снова подбегает к хёнджину и отбирает самокрутку. затягивается глубоко, глядя в расширенные зрачки напротив, выдыхает в сложенные ковшиком ладошки и подносит к потрескавшимся губам парня. глаза в глаза — хёнджин делает вдох побыстрее, пока ядовитый туман не просочился сквозь прозрачные пальцы. ниточки доверия опутывают кошкиной колыбелью. феликс делает еще одну затяжку, и хёнджин сам тянется к его губам, деля один дым на двоих. они остро ощущают диффузию с пространством и друг с другом. перетекают, словно молекулы, сливаются воедино. целуются, как в последний раз. «and take my brain, or what remains» феликс выбрасывает остатки травы в ночь и тянется в карман хёнджинова кардигана. достаёт упаковку лезвий. раздирает восторженно, берёт одно, пробует остроту языком. довольно размазывает кровь по зубам и дёснам; облизывает губы хёнджина, добавляя им цвета. хёнджин требовательно протягивает руку за своей долей. прижимается лбом ко лбу феликса, исступлённо шепча «je t'aime», пока тот гладит его по волосам и плечам, царапает ногтями выступающий кадык. они опускаются на пол, глядя друга на друга расширенными зрачками. до конца. «and throw it all away» — …мои ненавистные глаза… — …твои самые прекрасные в мире глаза… — …твоя прозрачная кожа… — …вся в мерзких веснушках и родинках… — …избавимся. — …и станем бессмертными. — вместе. — навсегда. «'cause i've grown tired of this body» однажды их найдут в маленькой квартирке с виниловыми пластинками, книгой достоевского, засохшей розой и без единого зеркала. они будут сидеть под окном, прислонившись друг к другу, перепутавшись волосами, словно скоро проснутся, чтобы улыбнуться новому дню и выпить кофе с круассанами. крови будет по колено. и они не проснутся.