Цеанотус

      Я — живой! Об этом хочется кричать во всеуслышание. Но я остаюсь нем, а люди протекают мимо витрины серым ручьем, с редкими вкраплениями чего-то аляпистого, и не обращают на меня никакого внимания. Это норма, я привык наблюдать за ними день за днем, но меня это печалит. Тягостное ощущение. Я же тут, смотрите, просто поверните головы, оторвитесь от своих дел хоть на секундочку, остановитесь! Но они идут, смотря на дорогу или в спины тем, кто впереди. А друг друга-то они, вообще, видят? Или и на толпу вокруг себя им тоже плевать?       Хочется вырваться на свежий воздух, найти себе красивый, большой-пребольшой сад и укорениться там, на просторе. Но хозяин — он же и мой создатель, — думает, что мне достаточно веранды и каких-то специальных ламп под потолком. Не понимает, что стены, — хоть толстые и бетонные, как в квартире, хоть тонкие и стеклянные, как здесь, — давят на меня, угнетают. В горшке (даже самом большом!) мне ужасно тесно (я очень быстро рос!), поэтому теперь живу здесь.       Я зацвел, как и положено всем правильным хорошим цеанотусам, ровно в срок, в середине лета. Моего первого лета. На предплечьях распустились пушистые светло-розовые цветы. Хозяин говорит, что запах неправильный, но все равно очень приятный. Я их прикрываю толстовкой с длинными рукавами, чтобы в меня не тыкали пальцем. Люди ко всему необычному так относятся. Я даже видел передачу по телевизору (когда ещё стоял в комнате!) про не-совсем-людей. Мне грустно от того, как с ними обращаются. Они ведь не виноваты, что родились такими.       Но я даже не они. Те, пусть и не совсем, но люди! Хоть с плавниками или крыльями, но их-то никто не создавал, в отличие от… Меня же намеренно вывели и даже пытались усовершенствовать. Предвидел ли мой создатель, что у него получится недокуст-недочеловек?       Я слышу его шаги: он ходит тихо, но слегка прихрамывает, что не дает ни с кем спутать… Хотя в любом случае кроме него тут никто не бывает. Он переживает, что меня заберут и будут изучать.       — Не печалься, мой юный Цеанотус, — говорит он тихо, с ободряющими нотками. — Ты привыкнешь к этому месту. Тут же лучше, чем в квартире?       Я смотрю на его испещренное морщинами лицо, обрамленное седыми волосами. Если бы я мог спросить, да даже сказать хоть что-нибудь, но, увы, мне это неподвластно…       — Ну нельзя! Нельзя тебя пересаживать, как ты не понимаешь? Твой вид чрезвычайно болезненно переносит подобное, ты можешь просто-напросто погибнуть! Не опасайся я тебя этим загубить — давно бы продал квартиру и переехал с тобой за город. Потерпи, малыш, и привыкание придет. Обещаю. А я водички тебе принес. Ты же хочешь пить?       Он не ждет от меня кивка, сразу же начиная поливать землю, что толстым слоем уходит в подвал. Влага медленно проникает в почву и достигает моих корней, а те жадно ее впитывают. Вода… Люблю ее. Она меня насыщает, поднимается по корням в ногу и приносит радость каждой моей клеточке, каждому лепестку. Даже веточки на голове радостно потрескивают, потираясь друг о друга.       — Вот так, мой хороший. Пей. А утром я почитаю тебе.       Хозяин уходит, скрипя половицами, и я остаюсь один — смотреть на погружающийся в ночь город. Людской поток уже схлынул, и улица опустела. Теперь до утра никого не будет. Почему-то люди не гуляют тут ночами, хотя я слышал, что есть ночные заведения, и про подростков, сбегающих из дома на какие-то непонятные мне свидания.       Но этой ночью что-то не так. Странное чувство внутри, я его не понимаю. Вижу смутный силуэт в переулке напротив… Он стоит неподвижно и, уверен, смотрит на меня. Днем, бывало, я тоже замечал там неясную тень, но обзору всегда мешали снующие мимо люди, и я не мог рассмотреть, а сейчас точно знаю — это он. И смотрит на меня. Он что-нибудь видит в темноте? Я нет, только силуэт и все.       А потом он медленно идет вперед. Ко мне. Плывет, словно корабль в море, что я видел по телевизору. Так же плавно, но неумолимо. Чем он ближе, тем отчетливее я могу разглядеть его. Это и правда он. Мужчина. С головы до пят укутан в широкий длинный плащ, что совсем не подходит для середины лета.       Когда незнакомец подходит совсем близко и прикладывает ладонь к стеклу, я уже ясно вижу соцветия сакуры, что розовыми лепесточками украшают его подбородок. Ты такой же, как я? Но почему цветешь? Сейчас же не твоё время. Ты же весенний!       Я удивлен, не понимаю, как такое может быть, и, широко распахнув глаза, жадно разглядываю его. А он скидывает капюшон, открывая взгляду овальные листочки с зазубринами, вместо волос. Какой красивый… и темно-красные прожилки вен. Я бы хотел дотронуться, но меж нами стекло… Оно не позволяет ничего, поэтому кладу ладонь против его. Если пофантазировать, то можно представить, что никакой преграды вовсе и нет.       Его глаза цвета вишни смотрят на меня внимательно, словно обещая, но это длится всего капельку, мгновение или два максимум, а потом незнакомец уходит, снова набрасывая капюшон на голову, и растворяется в темноте ночи. Ты же вернешься? Обещай! Пожалуйста, приходи…

***

      Я больше не вижу призрачный силуэт в переулке напротив. Ни днем, когда туда-сюда снует вечно спешащая толпа, ни ночью, когда здесь остаюсь только я. Дни тянутся мучительно долго, а его все нет, но при этом я ощущаю уверенность, что мы еще увидимся, будто той ночью он дал мне слово. Может, это глупая надежда? Но я не собираюсь от нее отрекаться. Я жду. Жду, пока на смену осыпавшимся лепесточкам, руки, от запястий до плеч, не покрыли ярко-зеленые листья — пришла осень.       В один из ноябрьских дней, когда мой создатель отлучился из дома, я внезапно слышу какой-то неясный тихий шум из глубины квартиры, а следом шаги, тихие, но тяжелые, очень для меня непривычные. Становится не по себе, и я слезаю со своей полочки, садясь прямо на землю. Мне в любом случае никуда отсюда не деться: одна моя нога надежно проросла корнями в землю, так что все, что могу — сидеть и ждать.       Наконец на веранду выходит он. Все в том же темно-сером плаще с капюшоном, накинутом на голову, только в этот раз на подбородке нет розовых лепестков, только листики. Он сверлит меня вишневым взглядом, словно вознамерился внутрь забраться, а потом подступает ближе и медленно скидывает с себя здоровенные резиновые сапоги. То, что я вижу, заставляет задохнуться и хватать ртом воздух в попытке вдохнуть. У него нет ступней, как у меня, лишь короткие обрубки корней, толстые искореженные…       Сакура присаживается на корточки и дотрагивается пальцами до моей щеки, смотрю на него с ужасом и печалью, а он улыбается, легко-легко, еле уловимо. Я боюсь!       Он отстраняет пальцы от моего лица и, достав из кармана плаща, вкладывает в мою руку секатор. Нет! Я отрицательно машу головой. Я не могу! Мне страшно!       Он кивает с явным пониманием в глазах, будто уже смирился, что я не смогу, и встает, давая понять, что уходит. Хватаю полы его плаща, останавливая. Я смогу. Я постараюсь.       Сакура кивает и, легко высвободив плащ, отходит на шаг от меня, а я начинаю раскапывать землю. Это ведь то, чего я хотел. О чем мечтал — вырваться отсюда, сбежать. Я могу пойти на попятную и остаться, но… Буду ли я счастлив или зачахну? А что будет там?       Раскопав землю, смотрю на свою стопу-корешок, но стараюсь не думать о том, что сейчас будет, просто перехватываю секатор поудобнее и приступаю, отрезая от себя самый тоненький отросток. От боли на глаза наворачиваются слезы, а пальцы дрожат, но я продолжаю и продолжаю, боясь, что не успею, что умру прямо тут, не ступив и шага из этой квартиры.       Я не понимаю, как закончил, перед глазами все плывет, щеки мокрые от слез, мне все еще очень больно, но Сакура прижимает мое трясущееся тело к груди и гладит спину. Я шевелю израненной ногой и пробую ее переставить, получается. Ты видишь? Я могу ходить! Смотри!       Радуюсь так сильно, что боль кажется ничтожной платой за это мгновение, а потом, сам не понимая как, дотрагиваюсь губами до чужих, и мне становится еще лучше. Правда, страшно открыть глаза и заглянуть в его, но, ощутив пальцы, поглаживающие мою щеку, все же делаю это и вижу… Лишь нежность, участие и никакого недовольства.       Сакура приносит из комнаты сапоги для меня и помогает обуться, после чего тянет на выход, не торопя еле ковыляющего меня. Мы минуем квартиру, потом помещение с лестницей, еще одна дверь, и вот она, улица. Наконец-то!