Поплачь за меня! Ну же!

Ветер дует со стороны моря, гонит штормовые облака: бурю, дождь, свежесть. Окутывает со всех сторон, пробирается внутрь, заставляя дрожать периодически, шевелит сосны и шепчет что-то непонятное. Ноги свисают, тянутся физической силой к воде внизу, а та и рада, зовет угрожающе, раскачивает волны, желая дотянуться и забрать с собой в холодный омут морей, в темноту соленых глубин. Парень смотрит в ответ с улыбкой, дразнит, двигаясь ближе к краю, ему умереть не страшно, у него ничего в этой жизни не осталось, да и не было, если подумать, чтобы бояться, он в своем отчаянии тонет больнее, чем обещает вода. Она сейчас наоборот как раз - не угроза, коей казаться пытается, а спасение чистейшее. Поэтому так манит. Поэтому с высоты прыгнуть хочется. Поэтому улыбка не сходит с лица. И громкий смех заглушает шепот леса позади, когда человек запрокидывает голову, придерживая шляпу, глядя на беспокойных птиц в сером грустном небе. - Поплачь за меня! Ну же! Перчатки со злостью срываются с рук, теряются меж волн внизу, подгоняемые порывами ветра, которые треплют медные пряди и смешиваются со звонким голосом, смеющимся (кричащим) над своей разбитостью. Внутри пусто, потому что он изначально таким на свет появился, или же это предопределенный исход глупости? Неужели душа была полой не с самого начала этого забавно-издевательского существования - чьей-то жестокой шутки? Как же так вышло, что именно он - клоунская маска, легкий прищур, - опустошил полностью, вывернул наизнанку своими руками, - кровь сотен и запястья тонкие, изящные до безумия? Откуда и как он вообще получил доступ к последнему живому, что оставалось в покалеченном жизнью маленьком человеке? Ах… как можно было забыть… он ведь сам ему свое сердце отдал, а в подарок револьвер с полным барабаном и записку “убей меня” положил. Г л у п е ц. Какой же… *** - …ты глупец, Чуууя. Легкая улыбка на мраморной маске, руки в карманах светлых брюк и взгляд, в котором льда больше, чем во всей Антарктиде. - Разве похож я на того, кто может любить? - красиво спародированное, будто по-настоящему искреннее удивление. - Понимаешь, Накахара, всё во мне работает так, что я могу тебя трахнуть. Тебя, девушку из бара, соседку из дома напротив. Того, кто привлекателен и кто сам себя предлагает. - Машет рукой, склоняя голову к плечу. - Ты красив, твое тело красиво, твой голос красив, но, - пожимает плечами, жалит словами жестоко, без пощады, - мне нет дела до того, что у тебя внутри. И ты еще больший глупец, чем я думал, если надеялся на взаимность. Я слегка разочарован, знаешь. - Качает головой, театрально вздыхает и усмехается. - Ну, мне пора. Хорошо провели время, зови, если захочешь повторить. - оборачивается у порога, подмигивая. - До свидания, мой друг, до свидания. Дверь закрывается с глухим хлопком, электрический чайник выключается, продолжая тихо бурлить на кухне, сердце падает на пол, разбиваясь на миллион осколков, и часы в коридоре звенят, будто фиксируя момент, в который светлую полоску, дарящую надежду на что-то хорошее, залили рубиновой рекой, сделав точный выстрел прямо в грудь. И как он только дышит до сих пор? Сам не знает. Чуя встретил его благодаря смерти, нашел для себя смысл в безумных глазах и тихом смехе, в длинных красивых пальцах, сжимающих оружие. У него тогда впервые вместо скуки и злости появилось что-то еще: будоражащее, громкое, яркое, - страх. В животе потеплело и так жить захотелось, до невозможного, только бы вновь увидеть, как этот парень, - кукла фарфоровая, превосходство в чистом виде, - творит свое безумие, карает неизвестных и неважных, будто он - сам создатель, что наказывает за грехи. Накахара стоял посреди переулка, не смея пошевелиться, глядел лазурью на лужу крови, благоговел, когда Осаму подходил, с легкой улыбкой, поступью уверенной, не спрятанной еще искрой в глазах и шляпой в руке, снятой с трупа. Наклонился, к тогда еще мальчишке, прищурился в своей хитрой манере и заковал в лед. От него пахло зимой, кровью, виски и смертью, - адская смесь в самом прямом смысле. - Попалась, - вызывает приступ своим чарующим голосом, заправляет рыжую прядь за ухо обманчиво ласково, той же рукой, которой недавно даровал смерть, - рыбка золотая, тебе бы подошел хвостик. И что же мне с тобой делать, мм? - Потирает подбородок в притворной задумчивости, глядит, не отрываясь, пока Чуя продолжает умирать раз за разом от собственного счастья, набитого страхом перед самим Сатаной, что предстал перед ним этой темной ночью. Демон щелкает пальцами, улыбается весело и вновь наклоняется, чтобы быть на одном уровне. - Раз у меня сегодня хорошее настроение, я тебя отпущу. Вот только, сболтнешь лишнего, - двигается ближе, меняя улыбку на оскал, - я порежу тебе глотку и вытащу через нее язык. Колумбийский галстук, слышал о таком? - договаривает, а в голосе ни грамма былого веселья, - могущество и не угроза даже, - обещание. Он ушел тогда, насвистывая что-то спокойное, оставил после себя удушающий, прекрасный аромат смерти и шляпу на медных волосах, которую Накахара хранит до сих пор, бережет как зеницу ока, вместе с рыжим хвостом, доходящим уже почти до поясницы. Дазай пришел даровать погибель безымянному, но в тот же момент оживил отчаявшегося, влил в его пустыню океан, привязал к себе невидимой кровавой нитью - неразрывной и горящей неугасающе. Они встретились благодаря смерти, Чуя отдал сердце убийце, нашел для себя смысл: смотреть, как его прекрасный принц ада создает букеты из трупов, вот только не думал никогда, что сам окажется цветком, одним из множества, ничем не отличающимся. Никто не говорил, что умирать от рук этого дьявола так больно, может потому, что никто после него не выживал? Тогда, почему он еще тут и ощущает это все? Помнит до сих пор, чувствует непреодолимый восторг и жар от одной мысли о багрянце на бледном полотне чужой кожи? Тут ответа два: он либо живой мертвец, либо это та самая предсмертная кинолента жизни, которая показывает самые любимые воспоминания, тут же их сжигая безвозвратно. Вот бы вернуться вновь в тот день, когда…