Щенки и панацея

      Питер хочет спать, у него в голове его персональная колыбельная безумца, стучит набатом в голове, затягивает ватой уши, душит самозабвенно, почти без пульса, почти без усилий на самом деле. Питеру уже не больно, обидно немного правда, он сам научился завязывать петлю на шее, потому что жизнь у него — сплошная череда странных затягивающих в болото событий. Потому что у Питера каждый день — затишье перед бурей. Потому что если сам себе петлю не сделаешь, жизнь поступит хуже, он знает, что иначе не бывает.       Питер курит красный Мальборо. Курит до тошноты, чтоб в лёгких один только дым, чтоб на глазах пелена и желудок сворачивался в узел. А он на вкус такой же отвратительный как его жизнь. Такой же горький как этот день, такой же манящий и существующий просто так, чтоб было чем руки занять. Это так странно, думает парень, вертя в руках вторую сигарету, когда он свернул не туда? Точно, паук. Это так тяжело на самом-то деле: каждое утро соскребать себя с постели буквально по кусочкам. Тяжело идти в школу, терпеть насмешки, надевать костюм на короткий дневной патруль, смеяться в перерывах на крепкий кофе. Тяжело бежать потом к Старку и сидеть в мастерской несколько часов, лететь домой, делать уроки и снова, тихо, будто вор, выползать через окно на улицу, снова патрулировать. Сон-сон-сон крутится в голове одна мысль.       Преступники весной решили вылезти из своих нор, словно в спячке зиму прожили и сейчас остервенелые — разгоряченные прям таки — творят страшные вещи, ей богу, точно обострение. И обострение это Питер всей душой ненавидит, оно похоже на налёт в чашке от застоявшегося кофе, такое же раздражающее, оно плохо отмывается и мозолит глаз каждый раз, когда прибегаешь-выбегаешь на улицу в поиске реальной жизни, забывая его на столе.       Может не жизнь, а он сам отвратительный? Разгоряченный? А может общественные установки? Питер вообще любит пускаться в философию, всё чаще витает в мыслях, а те тянутся, словно патока, тягуче-медленными нитями. Питер рассуждает о жизни: своей, чужой, непонятной только когда один. В голове, вслух говорить о чём-то подобном — табу. И всё это так мимолётно, ненадолго. Ведь учёбу и геройства никто не отменял, а мысли не вернут ему стабильности. Но сейчас он посидит в тишине, подумает о жизни и выпьет летальную для обычного человека дозу снотворного. Может сегодня удастся поспать?

***

      И вот опять печаль ложиться тонкой вуалью пепла на плечи.       Патруль был довольно сложным, мягко говоря.       Мысли жужжат как назойливые мухи, прям как те, что водятся у мусорных баков в грязных переулках, где он регулярно преступников ловит. Мысли делают новый виток и рассуждения вновь заполняют голову.       У Питера горячее тело, горячая кровь и теплые мысли. Нет, серьезно, вы видели вообще столь пылкого человека хоть раз? Питера отчего-то все зовут солнцем. Говорят об этом, вечно сравнивают. Оно у него в волосах запуталось, в глаза заглянуло, веснушки бледные на щеках оставило, да в груди осело. Солнце покрыло загаром плечи, оставило ржавый, странно-медный оттенок на кончиках кудряшек, оно покрыло запёкшейся корочкой жженого сахара радужку. Питер не глупый мальчик, понимает, почему люди так думают. Вот только Питер не солнце, оно у него внутри самовольный пленник просто. Забралось под кожу, попыталось вскипятить кровь, а когда не вышло — осело в груди. Хорошо хоть не в головном мозге, спасибо и на этом. Вот только Питер солнце не хочет, не желает. Он любит гулять с Луной под руку. У Питера ледяные пальцы, запястья и нос. Вены синие-синие, холодными кажутся, кончик носа постоянно белеет на морозе, а синяки под глазами похожи на поцелуи, словно Луна промахнулась, когда зацеловывала щеки.       Он смотрит в небо, столь близкая печальная улыбка Луны сменяется хитрым солнечным прищуром. Облака похожи на вату, думает он. То ли сахарную, то ли смоченную в спирте. Бок жжёт будто огнём. Его сегодня подстрелили. Мистер Старк говорит быть аккуратней, смотреть по сторонам, не подставляться под сталь, сияющую в темноте болезненной белизной, избегать оружия, избегать геройской жизни в переводе на юношеский. Питер хороший мальчик, он слушает старших. Почти и иногда. Он шипит, когда заливает спирт в рану.       Питер сладкое не любит, думает о вате бледно-карминовой. Он готов вгрызаться в неё зубами, сдавливать челюсти до боли и смотреть на облака. Видеть в небе свое отражение глупо, понимает он. Глупо, но от этого видения не пропадают. Глупо, но от этого оно не перестаёт манить словно магнит.       — Светает.       Питер хороший мальчик. Поэтому сейчас вата не сахарная, поэтому он почти не дышит, поэтому он дождётся Луну. А потом будет печально смотреть на рассвет, дожидаясь возможности вновь пройтись под холодным светом, почувствовать прохладные руки на шее, да увидеть в небе отражения.

***

      Гимнаст привлёк Зимнего с первых секунд взаимодействия. Сильный, гибкий, наверняка ещё и умный, раз со Старком приехал. Он так легко скрутил их с Сэмом, что только удивляться и оставалось. Зимний тогда заинтересовался, однако жизнь на кону была и времени отвлекаться на каких-то там гимнастов особо не было, понимаете?       Коды стереть удалось не полностью, чтож, это было ожидаемо хоть и обидно до жути, Барнсу так точно. Зимний же из него был сделан, в его теле, в его голове. Хотя полноценной личностью его назвать трудно. Он же как ребенок новорождённый был, как чистый лист, рисуй сколько влезет. Вот и порисовали на нём знатно, вложили правда не то что детям знать положено, не из жестокости они созданы, не из собачей преданности. Он столько лет был на побегушках у Гидры, столько жизней отнял, не осознавая, что плохо, что хорошо, не различая оттенков. Не зная нормальной жизни. Зимний Барнсу искренне завидовал, так ведь называется это мерзкое скребущее изнутри, словно наждачкой на живую по грудной клетке проходятся? Зимний тоже хотел бы каких-нибудь счастливых воспоминаний. Он тоже хотел счастья, как все. Вот только эти «все» видели в нём машину для убийств, холодное бесчеловечное создание, заставляющее страдать Барнса. Зимний усмехается, когда Старк гневно говорит, что Барнс и он — один человек, а остальные хоть и не показывали, но мысленно соглашались с суждением. Барнса жалко, бесспорно, вот только его личной трагедии это не отменяет.       А потом появляется он. Этот солнечный пацан, счастье в человеческом облике, непонятная загадка что для Барнса, что для Зимнего. Он сразу всё понимает, шестым чувством что ли? Зимний впервые смеется на пару с Баки, действительно имеется такое, только это паучье чутье называется. А уж какой вынос мозга устроил Стив стоило узнать возраст мальчишки. Баки решил не упоминать юношеские годы, таким же самоотверженным ведь был.       Питер зажимается первое время при Мстителях, оно и понятно, мелочь совсем по сравнению с ними — умудрёнными опытом взрослым. Но Барнс-то видит — мелкий не меньше горя хлебнул за свою короткую жизнь, опыта просто мало пока. А потом он одной лишь просьбой посмотреть руку выбивает весь воздух из легких.       «Не боится» — восторгается Зимний.       «Не опасается» — облегченно выдыхает Баки.       Мальчишка снова и снова шокирует словами, действиями, поведением, он начинает к ним привыкать. Питер постоянно ошивается возле Старка, зависает с ним в мастерской и говорит слова которые человек его возраста не всегда понимает, будь то физические термины с теориями или жизненные наблюдения. Он порой слишком внимательно слушает Беннера, смущая того столь пристальным вниманием, и исправляет ошибки в химических формулах, когда Брюс ошибается из-за недосыпа. Мальчишка с опаской относится к Роджерсу, и Барнс понимает почему, однако от спаррингов не отказывается. Питер играет с Клинтом и Сэмом в марио карт, комментируя веселые истории о детях первого, при этом так забавно и мило морщит нос, что Барнс, поневоле оказывающийся рядом, засматривается. Питер поддерживает редко-появляющуюся Ванду в её отношениях с Виженом и, надевая фартук без какого либо стеснения, готовит с Наташей блинчики, не умолкая ни на секунду.       Питер пытается сплотить рвущуюся на части, перешитую некрепкими нитями неумелых рук, команду, пытается вдохнуть в них жизнь и заново собрать воедино. Кажется, у него что-то да выходит.       А ещё Питер мало, чертовски мало, спит и часто коротает ночи или на патруле или на общей кухне. Барнс, страдающий своеобразной формой раздвоения личности и кошмарами, находит его там почти при каждом визите парня в башню. Ночные разговоры постепенно становятся обыденностью. Поначалу обоим трудно начинать, они же незнакомцы по сути, ничего не сведущие в таких откровениях, к тому же с огромной разницей в возрасте, воспитании, времени. Маленькими шажками, открываясь, становясь друг другу опорой и поддержкой, они оба начинают ждать этих встреч.       В одну из ночей, самых обычных, они лежат на диване, смотря фильм двух тысячных, Барнс выглядит потерянным, протягивает руку к шоколадке и смотрит, будто спрашивая разрешения. Питер видит прогресс в этом действии, Барнс чего-то захотел, отлично, даже после реабилитации он ел всё, что дают, делал, что скажут, мало говорил и смотрел отстраненно. Питер хочет запищать от восторга, это свершилось, личность, остатки которой они собирают по частям, не то чтоб возвращается в своем первоначальном виде, но познается спустя время, сотни проб и ошибок чего-то нового и, далеко заброшенного в чертоги разума, старого.       — Если ты хочешь — ешь. Потребуется что-то ещё — скажи. — Питер внимательно наблюдает, как Баки разворачивает обёртку и, медленно, словно на пробу, откусывает, наслаждается. И Баки, и Зимний были заядлыми сладкоежками, Паркер спустя шесть сеансов посиделок за фильмом понял это так же отчетливо, как видит мир. — Это не просто для тебя, понимаю, но пересилишь себя сейчас — будет легче в будущем.       — Ты.       — Что я?       — Потребуешься. — Почти равнодушно, лаконично и всё ещё непонятно.       Питер только открывает рот чтоб сморозить какую-нибудь шутку, но тут же захлопывает его, понимая, что Зимний вряд ли поймёт хоть какую-нибудь из них. Он задумчиво переводит взгляд с лица Барнса на свои руки.       — Какое мороженное тебе нравиться? — Поворачивает Питер голову и кудряшки забавно попрыгивают от столь незначительного движения.       — Любое, которое есть.       — Тогда предлагаю выяснить. — Тут же он соскакивает с дивана и несется на кухню.       Остаток ночи они пробуют разные виды холодной сладости и Питер пытается не смеяться с попыток Барнса всё-таки выбрать между черничным и фисташковым, выглядя при этом слишком сосредоточенным.       Баки похож на брошенного потерянно пса, думает потом Паркер. Барнс льнет к рукам, предварительно изучив человека перед ним, тоже хочет ласки, тепла и заботы. Питер собак обожает, потому и подбирает беднягу, заботиться, к себе насильно не привязывает, однако Барнс сам лезет ближе, позволяет «обучать», изучать себя с помощью кого-то. Баки не против подобной затеи, солдат внутри тоже. Зимний ведь именно поэтому Питеру в руки дается, не кусает, дрессировке правда плохо поддается, но команду фас любит и не противится. В этом они с Питером похожи. Держат поводки друг друга крепко и не дают с места сдвинуться. Пока угрозы нет.

***

      У Питера в детстве были игрушечные солдатики. Маленькие, зелёные и чертовски хрупкие. Дети на площадке их постоянно ломали, а он, дурак, чинил, склеивал попутно пальцы, но продолжал это неблагодарное дело.       — Люди глупые — как-то говорит Баки, после особенно тяжелого задания, затягиваясь глубже, так чтоб в лёгких саднило.       — И в этом их счастье — Питер облокачивается на перила и смотрит на Луну, верную спутницу. У него сегодня настроение меланхоличное, хочется порассуждать о чём-то.       — В глупости? — Приподнятые брови показывают не то удивление, не то снисхождение.       — Человек совершает глупые поступки чтоб быть счастливым.       — Глупость не равно счастье, малец — окурок летит вниз. Барнс никогда мальчишку не понимал и вряд ли сможет. Мысль неуловима, а жизнь возможности поймать нить не даёт, кажется вот-вот ты поймаешь её за хвост и сможешь осознать многое, а потом она вильнув тем самым хвостом убегает, ехидно посмеиваясь.       — Разве? — И глаза такие уставшие, не детские совсем. Полопавшиеся капилляры может и не видны в тусклом свете ночи, но вот синяки под глазами — отчетливо. Питер смотрит сквозь мужчину, взгляд мажет по фигуре, будто мимо проходит и отдаёт болью.       — Что? — Барнс отвлекся, разглядывая подростка, ребенка для него совсем, учитывая возраст самого солдата.       — Глупости радуют людей. Радость не всегда счастье, да. Но близко. Вот только счастье в моде никогда не было. — Мальчишка отталкивается от перил и кружится по комнате в тусклом белом свете.       Баки смотрит за странным подростком. Поломанным, прямо как он сам. Барнсу больно. Дети просто должны быть счастливыми. Должны улыбаться, ходить в школу, гулять с девочками-мальчиками, влюбляться и на вечеринке танцевать до упаду.       Но ведь Питер совсем не обычный. Какой же подросток будет прыгать по крышам и думать как бы не сдохнуть в грязной подворотне от кровотечения? У Питера детство забрали его способности, тяга к спасению невинных и глупая самоотверженность. Баки не может представить как это тяжело, по правде говоря, у него самого детство и юношество были вполне себе обычными.       С Питером «просто» быть не может. Истина понятная всем приобретает смысл, лишь познакомься ты с ним поближе.       — И потом, — резко, так же как сменил тему, повернув голову в сторону звёзд, начал Паркер. — Люди часто видят счастье в лучшей версии себя. И поэтому рисуют себя с нуля, глупостями в том числе.       — А ты?       — Что я?       — Рисуешь?       — Ага. Как думаешь, выходит? — Подросток походит непозволительно близко. Баки такая близость с ним не напрягает, он даёт разрешение.       — Да.       — Неправильный ответ, — и щелкает по бионике. Немой вопрос повисает в воздухе. — Человека рисовать непросто.       — Кажется, ты уже себя нарисовал. Ты и так лучшая версия себя. — Питер лишь качает головой.       — Какая тогда радость в том, что сейчас ты не лучший? — Мысли скачут вниз-вверх, галопом проносятся в голове, ветром гуляют по воспаленным мозгам и бьются о черепную коробку с громким стуком.       — Нужно наслаждаться походом к большему. — Питер резко разворачивается на пятках и мягким шагом подходит к двери. — А глупости помогают в промежутках почувствовать себя счастливым. Более живым даже.       — Что-то я не уловил эту цепочку. — Бормочет Баки. И вот как его понять? Вскрыть черепушку и посмотреть, что ж там внутри за чертовщина творится?       — Нельзя сразу прийти к концу. А старый конец не всегда новое начало. — И, бросив последний взгляд в темноту, он тихо закрывает двери.       Он вообще не понятен. Он странный. Питер искушает, манит сладкими речами и выглядит чертовски привлекательно. Дьявол во плоти. Баки знает. Питер, этот милый мальчик, свернет шею любому, кто приблизится к близким ему людям, и не поморщится. Баки это точно знает. Ему однажды самому посчастливилось побывать на месте этих любых. И он всё ещё остается ангелом для всех. Мальчишка сводит Барнса с ума.       — Новое начало, да? — Баки хочет полететь вниз с балкона вслед за окурком.       Питер уже летит над высотками и, оборачиваясь, видит сломанного солдатика.       Теперь есть только старковские механизмы. Питер почти уверен, что починить что-то настолько сломанное у него не выйдет при всём желании. Даже если он теперь вместо клея прошьет себя болтами насквозь.

***

      У Питера раскрасневшееся лицо и сбитое дыхание, не понятно только от чего, от толчков глубоких или от рук на бедрах. Глаза его в темноте выглядят почти чёрными, они как осадок от кофе на дне чашки, тёмные, одновременно жгучие и до странного холодные, горькие. Сквозят во взгляде пламя и арктические льды поочередно, наполняются слезами от удовольствия. У Барнса тихие рваные вдохи и спутанные волосы, Питер сильнее вжимается в крепкую грудь и тянет тёмные пряди назад, до тупой боли. Они глядят до странного обманчиво-нежно, безумно.       У них вообще все ночи с Баки такие. Безумные. Сладкие. Пьянящие.       Упиваясь друг другом, как самым крепким алкоголем они срываются в жёсткий темп. Стоны Питера всё громче, руки Барнса ползут вверх по груди как змеи. Оплетают изящными телами плечи, впиваются в шею смертельным ядом и бьют хлесткие пощёчины тонкими хвостами.       — Быстрее, — хнычет мальчишка и срывается в сладостный стон от удачного толчка по простате.       — Уверен? — Баки не легче. Он смотрит на тело под ним и едва ли не кончает от одного только вида. Губы припухли от поцелуев и укусов, волосы растрепались окончательно, капелька пота скатилась по лбу, Барнс ускоряется. Питер кивает. Он мокрый, горячий, узкий и просто восхитительный.       — Да! — Питер думает, что кричит слишком громко, зажимает рот рукой и стонет уже в ладонь.       Баки хочет слышать, хочет чувствовать, хочет раствориться в ощущениях. Он отрывает ладонь от лица и впечатывается в губы требовательным поцелуем. Питер намёк понимает и открывает рот, коротко мыча в поцелуй.       Сегодня жёстко, думает Питер.       Ему же лучше, тело требует разрядки, и Баки в полной мере способен дать её. Питер воспользуется шансом, если он есть, заберёт всё и отдаст столько же.       Сегодня Баки, думает Питер. Баки открыт и готов к экспериментам.       Ночи с Зимним и с Баки диаметрально-противоположные. Зимний отчего-то боится причинить боль, удивительно, учитывая его прошлое, двигается внутри настолько нежно, что пальцы на ногах поджимаются. Он шепчет странно-сбивчиво что-то про любовь, про ощущения, про красоту. Романтик недоделанный, усмехается Питер. Питер с ним такой же, гладит щетину, пальцами зарывается в волосы и поглаживает кожу головы. Для солдата всё в новинку. Для него мальчишка — сокровище. Питер в ответ на чувства мягко целует, смотрит с необъятным обожанием, говорит глупости и постоянно мажет по скуле мокрыми губами.       Сегодня я отключусь быстро, думает Питер, когда кончает, выгибаясь в спине до хруста. Оно же лучше. Барнс с трудом глотает собственный стон и выходит. Они дышат. Шумно. Загнанно. Жадно втягивают воздух в опустевшие вмиг лёгкие.       Сил хватает только на душ и ленивые поцелуи под тяжёлыми горячими каплями.       Завтра Питер встанет раньше, уйдёт быстро и оставит на столе шоколадку. Как обычно, думает Питер и отчего-то это «обычно» заставляет глупо улыбаться.

***

      Дождливые дни нехотя сменяются солнцем. И в один из таких дней они сидят на крытом балконе, вдыхая сырость после дождя, этот манящий запах озона и мокрого асфальта. Сигарета одна на двоих, потому что им, разнеженными рассветными лучами солнца и долгими безмолвными объятиями, из дома выходить за ними совсем не хочется. Свет падает Барнсу на руку и мягкие лучи отражаются на стенах солнечными зайчиками. А у Питера глаза такие ясные, похожие на огонь, языки пламени так и пляшут, льнут к телу и лижут, выжигая внутренние органы заботой. Джеймс смотрит, жадно впитывает в себя эти мгновения, заводит живую руку Питеру за спину и притягивает к себе. Сигарета дотлевает до фильтра. Мальчишка опирается на плечо и шумно, с несвойственным моменту наслаждением, втягивает носом горький запах дыма и одеколона, что, кажется, впитался, въелся намертво в кожу Джеймса.       Что Джеймс, что Зимний знают — Паркер ненавидит глупое и до ужаса банальное «я тебя люблю». Просто терпеть не может три этих слова в такой комбинации, в любой из них на самом деле. Он предпочитает действия, другие слова, холодное равнодушие и всё-всё на свете, но только не эту ванильную, часто фальшивую фразу. Поэтому, под молчаливое согласие Зимнего внутри поднимает голову. Глаза, эти льдистые, холодные глаза вмиг будто становятся всем: безоблачным небом, спутницей-Луной, мечтой Питера. Яркая повседневная синева становится спокойным океаном, светом, играющим на поверхности с полупрозрачными волнами.       Джеймс не хочет произносить: «я люблю тебя»       Зимний не хочет говорить: «давай всю жизнь будем вместе»       Вместо этого они произносят вместе:       — Ты — наша надежда, воплощённая в человеческом облике. — Барнс берет ладони Питера, такие тонкие по сравнению с его собственными, утыкается в них носом, проводит кончиком до запястья и замирает в такой позе. Их обоих клинит в какие-то периоды жизни, тянет на такую откровенность.       — Тебе ли об этом говорить? — Костяшки обдаёт жаром и Паркер меняет положение рук, переплетая пальцы, чуть сжимая. — Ты…вы оба подарили мне спокойствие, мирную обстановку в сердце. — И улыбается так, что под рёбрами где-то щемит, разливается нечто нежное, живое.       Слова Барнс и мирный в одном предложении звучат через чур сентиментально и сюрреалистично. Слова вскрывают Зимнему глотку самым острым ножом из имеющихся в мире. Слова оседают горькой кофейной гущей на корне языка. Питер распутывает сплетение рук, осторожно, стараясь не нарушить хрупкую, хрустальную атмосферу, обхватывает тонкими ладонями лицо Джеймса и покрывает его поцелуями. Мягко касается носа губами, гладит по щекам, приподнимает, почти не касаясь пальцами, челку и сталкивает их лбы, прижимается. Глаза в глаза, теплый тягучий мёд и холодная водная гладь. Питер поддается вперед и едва касается потрескавшихся губ Джеймса, получая такой нежный отклик на действия.       Питер ненавидит банальное «люблю». А ещё Питер болен тем вирусом, что не изничтожить. Он болен свободой. Болен тёплыми ночами и ветром, бьющим по щекам. И Барнс в полной мере осознает, как много должны значить следующие слова парня для них всех.       — Разделим одну душу на троих? — глаза становятся влажными у всех.       Эти разговоры и касания — интимнее всего, что происходит в их хаотичной жизни, в их персональной реальности. Они лучше любого лекарства, почти панацея. И они оба знают, что гончие внутри порвут любого, кто посмеет нарушить идеальный баланс.