Ты свет в глазах, отрада сердца
18 сентября 2023 г., 19:32
Примечания:
Публичная бета открыта!
Снег - ГлюкоZа
Предприятием 3826 с самого начала своего существования бесперебойно работало, стабильно принося доход и пользу обществу. Ни короткий инцидент со сломанным кодом, ни кризис не смогли сломить компанию, идущую под чутким руководством своего создателя. Дмитрий Сергеевич старательно оберегал своё детище, но одному за всем уследить было невозможно. Мелкие ассистенты были заменены на машины и не несли особой ценности. Сеченову нужен был заместитель, его правая рука, его вторая душа. Как по велению судьбы под руку попался хвалёный управляющими комплексов человек, поднявшийся по карьерной лестнице, как на лифте. Необычно в нём было всё: внешность, в которой можно было разглядеть что-то почти знакомое и родное, акцент, который сразу выдал его с потрохами и светлый ум, поражающий своими идеями и идеологиями. Разговорить его было так же не просто как и найти подход к его замысловатой душе. Но они нашли общий язык, доверяя рукам друг друга, не иначе, как своим. Любая, даже сложная работа давалась в два раза проще, когда Штокхаузен помогал своему начальнику, щебеча что-то увлекательное. Вскоре они и вовсе стали самыми понимающими друг для друга людьми. Скромное похлопывание по плечу переросло в крепкие объятия, бесконечную похвалу и прерывание рабочего процесса приливами нежности друг у другу. Они уважали друг друга, не позволяя сказать лишнего. В кабинете ни разу не звучало обидного "Фриц" или "Шток". Тем более они не использовали слащавые обращения, презирая влюбленные замашки. Лишь иногда перед сном звучало краткое "Миш?", больше похожее на мурчание. Они спали в одной постели, грея друг друга лучше пуховых одеял, целовали костяшки рук, склонив голову, трогали волосы в которых проглядывались серебряные нити. Это была их особая близость, не понятная никому. Им было достаточно души другая, не желая больше никого и ничего.***
Мишель не был приучен к суровым, морозным зимам новой родины. Постоянно кутаясь в горы одежды он всё равно умудрялся мёрзнуть и прижимался к обжигающе горячим трубам, находя в них спасение. Но просидеть всю зиму в своём кабинете он не мог, поэтому стоило ему покинуть Челомей по приказу Сеченова, как в горле появлялось ощущение, что он глотал стекло, а тело пылало от лихорадки. Несколько раз за зиму его подкашивала простуда, заставляя брать больничные и оставлять работу. Но даже сквозь жар, он непременно старался быть полезным для своего начальника. Прикованный к постели, он составлял документации, распределяя всё по только ему известным критериям, педантично складывал бумажку к бумажке, чтобы Дмитрий Сергеевич остался доволен. А по возвращению его начальника всегда ждал вкусный, горячий ужин, старательно приготовленный его помощником. Сеченов нахмурится, борясь с желанием отругать Михаэля за то, что он нарушал постельный режим, но тут же снисходительно вздохнет, не в силах перевоспитать взрослого мужчину. Такие холодные зимние вечера они непременно проводят вместе, закутавшись в плед и совместно разбирая старые архивы Дмитрия, к которым так тянулся Штокхаузен. Эта зима не стала исключением. На поднятом над облаками островке технического прогресса не было ни единого сугроба. Лишь изредка снежинки поднимались до него, падая под ноги торопливых прохожих и тут же тая. Деревья в это время года накрывали плотной тканью, которая так напоминала снежные шапки на земле, а любимый сад Сеченова, что так радовал глаз в долгие рабочие вечера, больше не пестрил оттенками зелёного. Иногда, глядя из своего офиса на маленький муравейник, что расположился внизу, Сеченов мечтал увидеть бегающих по улице детей, которые кидали снежки и лепили снежных баб, чопорных дам в огромных шубах, которые могли уместить в себе ещё несколько человек, дворников, которые ругали погоду, очищая дорожки для людей. Но, нет. В парках то тут, то там зеленела стойкая к холоду трава, людей не беспокоил гололёд или другая морока. И даже приближающийся конец года совершенно не чувствовался, хоть и на главной площади раскинулась огромная ель, привезённая с земли. У стола застыли близняшки, отражая в своих лицевых панелях свет от огромных окон. Стоило сейчас коснуться рукой одну их них, как кожу бы обожгло ужасающим холодом. Весь огромный кабинет казался сейчас холодным пустырем без полюбившегося голоса. Не было причины лишний раз обернутся, обвести взглядом огромные лайнеры и наткнуться на неуклюжую фигуру. Сеченов пробовал - в кабинете не оказалось даже намека на присутствие кого-то ещё. Решение появилось само по себе, не требуя долгих раздумий. Дмитрий Сергеевич поднимается из-за стола и близнецы сзади будто оживают, двигая руками и поворачиваясь вслед за хозяином. –Нет, останетесь здесь. Приказ ясен и понятен. Роботизированные примы останавливаются на месте, наблюдая как за мужчиной закрывается дверь. В душе трепещет что-то нежное, пока Сеченов шагает к спальне, держа в руках поднос наполненный сладостями от которых Штокхаузен приходил в восторг, травяной чай, от которого боль в горле отступала и несколько блистеров с таблетками, снимающих все мерзкие симптомы как по волшебству. В сталинской высотке не было места для построения семьи, не смотря на огромные размеры. Да, Сеченов мог выделить хоть сотню комнат под любые свои желания, но он предпочел оставить их для кабинетов работников, оставив себе с десяток, исключительно для удобства и научных работ. Именно так он оправдывал себя, пока другие восторгались роскошью его хором, в которые их пустили лишь по доброй воле академика. Только вот из десяти комнат фактически Дмитрию принадлежало штуки три, потому что с появлением в его жизни Михаэля всё вокруг стало заполнено лишь им. В каждом уголке, в каждой детали он видел возлюбленного, ощущая его присутствие и необычайное тепло в области сердца. Для немца выделили отдельную спальню, где он мог отдохнуть от утомительного разговора или успокоится во время немногочисленных ссор, отдельный кабинет, чтобы спокойно работать, находясь в уютной атмосфере и ещё куча помещений, некоторые из которых они использовали вместе. Но, несмотря на это, неудобства Дмитрий не чувствовал, готовый делить с возлюбленным своё личное пространство. Всё равно все попытки соблюдать мнимую дистанцию проваливались, ведь они зачастую нарушали собственные правила. Так Сеченов мог почувствовать как посреди ночи к нему прижимается холодное тело, желаемое согреться о тело возлюбленного, прижимаясь к его спине. Ну как академик может отказать? Ведь с милым рай и в шалаше, если милый - Михаэль Штокхаузен Лишь в простуду или недомогание Михаэлю приходилось воздержаться от того, что бы льнуть к любимому, забираться посреди ночи в его постель или требовать поцелуй каждый раз, как они сталкивались на кухне. Чаще всего он запирался в спальне, изнемогая от слабости и периодически нехотя принимал заботу и любовь, не умолкая о том, что Сеченов и сам может заразиться, но его ласково затыкали ложкой горячего бульона и целовали куда-то в висок, успокаивая одним своим присутствием. То ли Дмитрий и правда был великолепным врачом, доказывая это в сотый раз, то ли любовь их была настолько сильна, что спонтанные нежности ставили на ноги сами собой.***
Мишель раскинулся в постели, подобно спящей красавице. Его чёрные кудри легли на подушку и горящее лицо, напоминая смоль, растаявшую на жаре. Щёки горели красным, словно он не один час просидел перед открытым огнём, только вот в комнате было наоборот неимоверно холодно из-за приоткрытой для проветривания форточки. По кровати рассыпались документы, над которыми, вероятно, работал немец до того, как его состояние ухудшилось. В комнате царил полумрак, который так приятно обрамлял эту комнату, давая воспалённым глазам расслабиться. Чистая, нагретая присутствием хозяина постель пахла мятным маслом, приятно сочетаясь с окружающей прохладой, таблетками и мнимой стерильностью. На деле же комната кишила заразой, что сочилась от простывшего человека, но Дмитрия это вряд ли заботило. Поднос ставят на прикроватную тумбу, осторожно обходя кровать, не желая тревожить болеющего человека. Академик ощущает как холод пробирается под его рубашку, задевает изнеженную кожу и стремиться ниже, к остальному телу. Его словно веером из перьев, осторожно, почти невесомо касается дрожь, сопровождаемая мурашками, бегущими попятам. Сеченов готов поддаться этому наваждению и задрожать, как осенний лист на ветру. Дрожать будет всё тело, но не руки. Руки хирурга крепкие, удивительно тонкие и знающие своё дело. Эти кисти готовы целовать сотни, тысячи, но всё напрасно, ведь куда больше его тронет то, что у пациента на операционном столе снова забилось сердце, чем неуместные вознесения к лику святых, которые больше смущали его, чем нести толк. Дмитрий стягивает с себя маску завороженного интереса и открывает глаза. Окно закрывают, не давая зимнему воздуху больше колыхать тонкую тюль и проникать в лёгкие. – Дмитрий Сергеевич? Сеченов разворачивается на хриплый, слабый голос и встревожено заглядывает в глаза своего больного заместителя. Штокхаузен едва приподнимает веки, разглядывая Дмитрия, чей силуэт подсвечивался от света за окном, словно у ангела. Немец стягивает с лица одеяло и приподнимает голову, из последних сил стараясь казаться не таким слабым и никчёмным. Академик снисходительно оглядывает его и вздыхает, а на губах неосознанно растягивается улыбка от вида такого растрёпанного, слегка помятого простудой возлюбленного. Присев на край постели, Сеченов любовно оглаживает тонкие губы, подрагивающие от тяжёлого дыхания через рот, и прижимается к ним своими, даря неловкий, почти невинный поцелуй, наплевав на все учения о передаче бактерий через воздушно-капельный путь. - Ты ужасно горячий. Ты пил жаропонижающие? Немец слабо кивает и трёт красные веки кончиками пальцев, не в силах совладать с зудом и раздражением. На прикроватной тумбе валяется уйма упаковок от лекарств, баночки с сиропами и ртутный градусник, который предательски показывал значения выше нормы. Тело Михаэля неприятно морозило от повышенной температуры, ему неимоверно хотелось прижаться к чему-нибудь удивительно тёплому и желанному и выбор падает на ладони Дмитрия, которые заботливо поправляли его одеяло. Штокхаузен жмуриться от удовольствия и недомогания, пуская ладони к неприкрытой шее и дальше, в собственные волосы и под одежду, которая вовсе не грела. Податливо лаская любимого человека, Сеченов проводил по кольцам Венеры подушечками пальцев, оттягивал воротник черной футболки, скользил по выточенным ключицам, не решаясь проникнуть глубже. - Я принёс твои любимые сладости и горячий чай. Михаэль скривился бы в любой другой раз, когда ему принесли бы пищу во время болезни, но не когда о нём заботиться сам Дмитрий Сергеевич. На подносе раскинулись разноцветные обёртки с разнообразными конфетами. И с обжаренным арахисом и тягучей карамелью и шоколадные батончики и мармеладные червячки и даже конфеты с алкогольной начинкой. Множество из них были заграничными и попадали к Сеченову они через иностранных коллег или поставками стран-союзников, которые жёстко ограничивались партией и достать их было весьма и весьма тяжело. Сам академик относился к сладостям равнодушно, но прекрасно знал, что его коллега сходил с ума, если с утра не перебил дурное настроение парочкой
