Опыт "Горячо-холодно"

Хаджиме с недовольным вздохом сильнее потянул на себя край одеяла и поёжился. В его коттедже царила внезапно неприятная, к его удивлению, прохлада. Юноша объяснял это тем, что его со вчерашнего дня мучил озноб, и зенитное солнце никак не спасало от мурашек. Грёзы об уютном гнёздышке в постели разбились о суровую реальность, явившую себя миру в виде, на секундочку, обыкновенного для ночного времени суток небольшого снижения температуры. То ли организм Хинаты так отреагировал на каждодневный стресс и попытался заставить парня не выходить из "комнаты, не совершать ошибку", то ли с погодой действительно творилось что-то неладное... Саркастично усмехнувшись выводу о психосоматическом характере своего недомогания, Хината мысленно пошутил что-то про сбой в матрице (но мы-то знаем... — прим. авт.) и потянулся. Позвоночник выпрямился, суставы издали хруст облегчения, и Хаджиме широко зевнул. Тихий стук в дверь и вовсе утонул где-то в шуме, заполонившем голову сонного парня, который вздрогнул лишь на повторные несколько ударов костяшками по тёмному дереву, когда принял сидячее положение. «Так мне не показалось», — настороженно нахмурился он, подходя к двери... ...и удивлённо выдыхая. — Н-Нагито? Что ты здесь?.. — Сдвинутые в немом вопросе брови говорили за него. Беловолосый дружелюбно улыбался, не спеша оправдываться: — Можно я посижу у тебя, Хаджиме? Я пойму, если ты тут же меня выгонишь, я заслужил... — Нет-нет, — со вздохом помотал Хаджиме головой, спешно отходя в сторону и давая гостю пройти внутрь, — Заходи, раз пришёл. — Спасибо, Хаджиме! Мне не спится, понимаешь? — с неловким смешком решил наконец развеять чужое замешательство Комаэда, пока ему в спину с интересом смотрел шатен. Белая в светло-голубую вертикальную полоску пижама казалась будто на размер больше и висела на широких и острых плечах Абсолютного Везунчика: штанины брюк прямого кроя касались кончиков пальцев в мягких тапочках, а рукава рубашки были подвёрнуты до длины в три четверти. Хаджиме не хотел признавать, что выглядел его приятель по-домашнему уютно, что в его понимании означало «привлекательно», поэтому просто решил про себя пренебрежительно сравнить его с привидением. — Тебе не холодно? — скорее из вежливости и по причине собственных ощущений, нежели из искреннего любопытства поинтересовался он, почувствовав новую волну мурашек от окутавшего его свежего потока воздуха с улицы. — Грубо говоря, мне всегда холодно, — просто пожал Нагито плечами и неуверенно кивнул в сторону кровати, — Хаджиме, можно я сяду? То, что длинноволосый испытывает чувство вины, было видно по его скованным движениям и осторожностью в голосе, как бы он сам ни пытался принять непринуждённый вид. Его измученный не только болезнью, но теперь и бессонницей организм держался с достоинством и награждал своего обладателя головокружениями и потемнением в глазах максимум пару раз за сутки несмотря на то, что ел Нагито в среднем единожды в день. Происходящее со всеми ними на этом острове повлияло на слабого юношу сильнее всего хотя бы в плане физического здоровья, правда, некоторые, в том числе и присутствующий здесь второй школьник, могли бы поставить и на явное ухудшение морального состояния Комаэды. Последний в своём психоэмоциональном состоянии не сомневался, зато чувствовал, что единственным местом, куда он мог бы пойти, был этот коттедж. Не лобби, не ресторан, не парк, не пляж. Всё это не то, Комаэду не тянет туда. Одного по крайней мере точно. Вот он и последовал внутреннему зову туда, где он мог бы быть не один. Туда, где находилась надежда: единственный человек, не кажущийся чужим. Хината задумчиво кивнул и присел на другой конец кровати со словами: — Всегда холодно? Почему? Нагито задержал до этого блуждавший по деревянным балкам, формирующим свод потолка, растерянный взгляд. Ему не хотелось говорить: «Хаджиме, я смертельно болен, время от времени теряю сознание и чувствую, как разваливаются мои мозги. А ещё у меня из-за этого поседели волосы, огонь, да?». От одной мысли о том, что шатен рядом узнает правду, становилось больно в груди, а в горле появлялся комок. Он не собирался плакать, — Комаэда не плакал очень давно, — просто нежелание докучать человеку, который тебе небезразличен, но которому безразличен ты, вкупе с нежным стремлением открыться ему целиком сжимало рёбра в стальных объятиях. И эти объятия он бы с удовольствием променял на более реальные и приятные. — Я бы сказал, что это на удивление плохая циркуляция крови, — ограничился Нагито кратким пояснением, оперевшись на отставленные назад прямые руки. Невольно проводилась параллель между этим фактом и его худобой. — Ну… Как видишь, я тоже не сплю, — констатировал очевидное Хината. Не то чтобы ему было дело до неловких пауз, продуктивного общения и «живости» разговора, в конце концов, он не ждал гостей (а кто бы стал…) и нарушать тишину не считал нужным, но раз уж так вышло, что их теперь двое таких бодрствующих, стало любопытно, а почему, собственно, так. Только вот свой вопрос школьник с неизвестным талантом озвучивать не стал, завуалировав его только что сказанным. И всё равно, если собеседник не уловит истинный посыл этих слов, Хаджиме относился к этому просто — нет так нет. Его одноклассник, однако, воздержался от удовлетворения чужого любопытства и поинтересовался у Хаджиме в ответ: — …по той же причине? — Да, тебе тоже показалось, что сегодня холоднее, чем обычно? — Глаза шатена блеснули с радостью и надеждой от обнаружения наконец единомышленника. Внутренне умилившись, Комаэда кивнул и тихо посмеялся. Приятно, когда кто-то внезапно для себя открывает эдакое родство душ в каком-то тревожащем вопросе. В последнее время между мальчиками всё реже и реже прослеживалось взаимопонимание, в чём был отчасти виноват Нагито, чего никто из них пока не осознал. Зато оба явно ощутили этот резкий гнёт стрёкота ночных сверчков, отчетливо теперь слышимого в воцарившемся довольном молчании. — Эм… У меня только одно одеяло… Могу предложить его, — почесал затылок Хината. Двери в его сердце словно отворились, и ему захотелось как-то угодить другу в знак солидарности. — Что ты, Хаджиме, — обеспокоенно вскинул брови седовласый и показал отрицательный жест ладонью, — я не посмею отбирать у тебя единственное одеяло, тебе же тоже холодно! Я уж как-нибудь потерплю, привык. — Ты уверен? Больше предлагать не буду, — подозрительно глянул юноша на другого исподлобья, параллельно перебираясь к изголовью постели и накрывая вытянутые ноги одеялом. Ссутуленная спина собеседника была совсем близко, и Хаджиме мог сосчитать некоторые позвонки, торчащие под тканью чужой пижамы. Это он и сделал. Пальцем. Подушечка скользила вдоль позвоночника, а в голове Хаджиме было пусто. Его равнодушное, казалось бы, лицо встретилось с повёрнутым в его сторону лицом Нагито. Последний изучающе-удивлённо вгляделся в глаза напротив и буквально застал мгновенную перемену эмоций одноклассника: осознание, пришедшее к Хинате от взгляда в бирюзу радужки, смущение, отразившееся на щеках, растерянность в движении отдёрнутой и замершей на полпути руки. — Я… — шатен быстро подобрал слова, — У тебя просто позвонки торчат… «Как будто это что-то объясняет», — мысленно хлопнул себя по лицу Хината, но решил больше ничего не говорить. Собственно, ему и не дали это сделать: дар речи пропал автоматически при виде стоящего перед ним на четвереньках Нагито. Он поставил руки по обе стороны от Хаджиме и теперь немного нависал над ним. Первый слегка вжал голову в плечи и силился распознать в чертах непроницаемого лица Абсолютного Везунчика хоть что-то знакомое, и — о боги — получилось: Нагито широко улыбнулся и смущённо опустил взгляд. Непонятной оставалась причина этой радости, и она осталась таковой и тогда, когда Комаэда придвинулся ближе и принял положение полусидя сбоку от друга. Большие глаза оного рассмешили беловолосого своей выразительностью, и сам парень чувствовал постепенное удовлетворение своих даже не желаний — потребностей. Потребности в сокращении дистанции, потребности в физическом ощущении, потребности в наблюдении и улавливании чужой реакции в новой ситуации, реакции именно Хаджиме, именно интересного ему всем его непонятным, хаотичным и отчаянным жалким существом Хаджиме, такого предсказуемого и вместе с тем загадочного. Он не был для Комаэды подопытным, нет, он был партнёром по опыту. — Ах! Тс… — Хината дёрнул плечом от прикосновения к своей ключице чужих ледяных пальцев. — Нагито, ты ужасно замёрз. В ответ он получил лишь полную смирения усмешку и поджатые губы. Нагито, показав, что от него требовалось, молча накрыл босые ноги общим одеялом, и случайно дотронулся ими до чужих лодыжек, которые тут же «уползли» подальше. Никому из них происходящее не казалось чем-то из ряда вон выходящим, даже когда один чуть ли не без сил уронил свою кудрявую голову другому на грудь. Щёки Хаджиме постепенно остывали, и на смену настороженности приходил какой-то странный интерес, который можно было бы назвать спокойным, если бы сердце не билось так быстро. Юноша не видел смысла продолжать диалог: в такой необычный во всех смыслах момент молчание было двигателем прогресса, и если Нагито уж точно не возражал против такого взаимодействия, то Хаджиме как минимум медлил, выжидал, когда стоит прекратить, и стоит ли вообще. Смешанные чувства ещё не успели завладеть его разумом, поэтому шатен вполне однозначно запустил пальцы в растрёпанные седые волны, рассматривая каждый поблёскивающий в свете ночника тонкий волосок. Обладатель шевелюры отзывчиво потёрся щекой о чужую грудь, чётко слыша сердцебиение внутри, и вдруг поднял голову, утыкаясь холодным носом в кадык Хинаты. Тому аж захотелось сглотнуть излишки слюны во рту, но желание было поборото в ожидании изменений, последовавших незамедлительно: «впитавший» в себя часть тепла шеи Хаджиме аккуратный крупный треугольник носа скользнул под челюсть, а на кадыке теперь в силу сухости еле чувствовались губы Нагито, что тут же компенсировалось оным слабыми потоками тёплого воздуха из его приоткрытого рта. Хаджиме невольно приподнял подбородок, а того же рода глотание позволило усилить ощущения от поцелуя в верхнюю часть горла. Нагито этот жест расценил как одобрение и сухо чмокнул шею ещё в паре мест: сбоку — раз и под челюстью — два, будто пробуя друга на вкус, а затем вопросительно, с довольством от долгожданного тепла взглянул тому в такие же подёрнутые мутноватой плёнкой приятных ощущений глаза. У Хинаты не было ни желания, ни, собственно, сил думать о чём-то из-за сонливости, но сомнения всё равно пробивались сквозь завесу усталости, маяча на фоне в качестве напоминания быть начеку. Стоило усилий делать это в сложившихся условиях: он плавился от жара чужого тела и мелко трясся от идущего изнутри нервного холодка. Нагито как раз прильнул к шатену всем собой и приложил начинающую согреваться ладонь к щеке приятеля, чтобы легонько подвинуть его лицо по направлению к своему и пройтись переносицей по незаметному бугорку скулы. Пах Комаэды сильно нагревал бедро Хаджиме, который волнительно сжал запястье первого одной рукой, второй в свою очередь сжимая простыню. Он млел от того, как тепло, тихо и ощутимо Нагито дышал ему в область перехода мочки уха в челюсть, как плавная линия последней покрывалась мокрыми следами губ друга, специально смочившего их суховатым тем не менее языком. Шатен отрывисто вздохнул и перенял инициативу на себя, утыкаясь лицом в копну белых волос и вдыхая аромат себума вперемешку с лавандой и мускусом. Удивительным было простое, отчётливое осознание принадлежности Нагито к мужскому полу и их положения относительно друг друга, относительно кровати и этого несчастного одеяла. Фраза «любопытство — не порок» помогала не находить оправдания своим действиям, а изучать себя и друг друга в первую очередь. Именно из любопытства сейчас Хаджиме чуть отстранился от одноклассника, нерешительно убрал с его лица мешающуюся прядь и замялся, оглядывая каждый сантиметр молочно-бледной кожи. Комаэда тоже молча смотрел на чужое лицо в паре сантиметров от своего, переводя уверенный, полный ожидания взгляд с широких зрачков Хинаты на его рот: Везунчик подавлял в себе порыв поцеловать друга прямо в манящие приоткрытые губы, и сердце его даже забилось чаще в предвкушении волнительного момента. Хаджиме сам догадывался, что то, о чём так хорошо говорили глаза седовласого, произойдёт в любую секунду. Школьник с трудом признавал сейчас, что хотел бы этого, не просто физически, не только всем своим разгорячённым телом, но и в мыслях страшась факта и одновременно наслаждаясь его экзотичностью, что Нагито Комаэда, которого он знает, предстаёт перед ним в непривычном амплуа, и наоборот. И если в случае Хаджиме подобное действительно впервые проскальзывало в сознании, то Нагито не без стыда, однако, мог сосчитать разы, когда ему на ум приходили интимные сцены с особенным для него человеком. Текущая же сцена отличалась тем, что она была реальной, настолько, насколько позволяла это ощутить каждая сохранившаяся нервная клетка. Ничтожно маленькое, а оттого дразнящее расстояние вмиг было преодолено тем, кто изначально загорелся этой юношеской страстью, мятежно плещущейся в сосуде души понемногу, с густой осторожностью и освежающей неуверенностью, переливающейся через край, дающей дорогу более спокойной и смелой глубине. Та топила в себе оба сердца теплом и мягкостью подрагивающих мальчишеских губ, нехотя разомкнувшихся и тут же вновь напоследок соединившихся с ненавязчивой напористостью и неловкой неопытностью. Пары секунд паузы не хватило, чтобы восстановить зрительный контакт: под слишком большим впечатлением они были, просто уставившись на рты друг друга, очевидно, обрабатывая и анализируя произошедшее. Только сейчас Хаджиме обратил внимание на оголённое плечо приятеля — рубашка сползла, поскольку была расстёгнута сверху на несколько пуговиц, открыв вид на торчащую ключицу и часть бицепса. Чрезмерный жар практически одновременно вернул одноклассников в действительность, и Нагито поспешил откинуть одеяло подальше и сесть прямо, не опираясь больше на руки. А потом он тихо рассмеялся, покачав головой. Шатен тоже облегчённо усмехнулся. «Я поцеловал его», — читалось восхищающее и одновременно пугающее понимание на лицах парней, не издающих ни звука. Одно лишь дыхание слышалось в сумраке коттеджа, а сверчки в траве под окном уже давно для них не существовали. — Нагито, — Хаджиме немного охрип от переживания. — Да, Хаджиме? — Откуда ты знал, что я не сплю?