Лекарство от всего.

— Скажи мне серьёзно, Кнайф, вот кто ты?       Кнайфу никогда не везло. Он всегда не столь удачно приземлялся на коленки, получал новые ссадины и ушибы, синяки и порезы, которые в будущем отпечатались на нем подобно искуссной росписи художника на холсте. Как не прикройся — а шрамы детства оставались видны, как ни глянь и как не пытайся их утаить.       И тем не менее воспоминания о детстве были яркие, полные красочных событий в окружении тех, кто никогда не оставлял в беде и без приключений на каждый день! Он отчетливо запомнил лучшую подругу Лампчку — как она ещё с малых лет обладала удивительным стойким характером и умела преодолеть любой свой страх, чтобы первой выручить обджекту в беде. Нет, не чтобы кому-то что-то доказать, а потому что ей искренне было не все равно.              Девушка и сейчас осталась таковой: с виду мягкая и заботливая, а в душе похрабрее Курасана с ним, Кнайфом, вместе взятых! Её решительное сердце и желание помочь пылало ярче самого солнца.        Кнайф сначала придираться к её извечному позитиву, не воспринимая всерьёз девочку со светлыми волосами, видя в "лучике" крайне надоедливую особу. Она постоянно его спасала, когда он не просил помощи: даже когда не было необходимости, когда "трагедия" заключалась в обычной царапинке. Лампчка упорно преследовала его по пятам, сколько бы серый обджект её не сторонился.        Но в итоге оба обджекта смогли найти общий язык! Лампчка всего лишь хотела подружиться с молчаливым Кнайфом и заставить его улыбаться. Он оказался очень даже рад этому, и возможно хотел бы равняться на неё, пусть и не говорил этого вслух.        Одним утром Кнайф себе пообещал, что больше никогда не ввяжется в неприятности. Вот так: будет сидеть на месте ровно и никуда не влезать! — Как ты так мог умудрится? Вот тут.       Сидевший "пациент" замешкался и с трудом пришёл в себя, стоило лишь обладателю противного голоса, И Краткому, показательно закатить глаза: — Я про шрам. У тебя на носу... — Да понял я, понял! — недовольный пробормотал обджект под нос, не желая больше слушать его.       Сейчас они находились друг на против друга. Кнайфу пришлось снять верхнюю одежду, чтобы позволить себя осмотреть. И, надо же, в этот раз бедный обджект тоже угодил в беду, пока он так отчаянно пытался ухватиться за ниточку жизни в испытании, а по итогам приобрел в награду лишь уменьшение нервных клеток так вполовину и разрез на плече от когтей того, кто зеркало ним гнался.        И Краткий не успев подойти ближе, уже осмотрел его с головы до ног так пронзительно и безэмоционально, что заставило содрогнуться.  — Ах, так, ну, шрам... На носу? Да так... 《Наверное, ему пришлось драться с сотней монстров! Шрам в виде креста выглядит довольно круто, будто он герой из каких-то комиксов. Кнайф даже выглядит как типичный главный герой — весь такой замкнутый и нелюдимый. Может, он не настолько безнадёжен, как я думал...》       В те же минуты обджект усиленно делал вид, что что-то вспоминал, хотя этот день он помнил как вчера: то, как застрял на дереве в попытке достать большого кота Курасана, и то, как кот спрыгнул, а он — нет. И что в итоге? Сильные порезы от веток и когтей самого кота, довольно облизывающегося на солнышке в траве. Тогда Кнайф долго дулся на Курасана, своего лучшего друга: наверняка этот рогатый чертик специально так отдрессировал Бублика. Котов же тоже дрессируют! Курасан же уверял, что "до свадьбы доживёт " и "шрамы очень крутые, тебе идут!", лукаво прищурившись, как обычно делают самые настоящие довольные и сытые коты. — Ну, как тебе сказать... Знаешь, да неважно. Просто с дерева неудачно упал, — на бледных щеках Кнайфа выступил лёгкий румянец. Он тут же кашлянул в кулак, вздрогнул и будто вкопанный, вперил взор в фигуру напротив, возвышающимся над ним. — Эй? Крат, ты... Моргни хотя бы...       И Краткий вдруг очнулся, не в силах пошевелиться и сдвинуться. — Ага... А те, что на руках?       Кнайф оглядел свои руки. 《Такие шрамы, будто его на цепи держали. Могу поклясться, он был в плену. Но никакие железки не сдержат обезумевшего обджекта! Он, должно быть, просто горел от злости и желания отомстить, и не придал таким маленьким ранкам внимания, ведь самая большая рана была в душе — его честь и достоинство решили задеть!》— с трепетом думал Краткий. — На самом деле, я уж и не помню.       Парень с красными волосами напротив открыл рот, желая что-то сказать, закрыл, и снова открыл: — Твоей прямолинейности завидовали даже рельсы, Кнайф.       В ответ тот хмыкнул, но на лице его были смешанные эмоции.       Обджект бы не дал с собой даже рядом сидеть и разговор с кем-то не то, чтобы входил в его планы, но что-то будто держало его на месте. Придирчивая заносчивость И Краткого куда-то исчезла, а её место заняли любопытство и интерес. Даже не к Кнайфу, как собеседнику, а к его ранкам. Лично Кнайфу было все равно, все осталось в прошлом, но неподдельный интерес со стороны ещё больше напрягал. — Ты же хотел мне помочь, че ты пялешься?       В ответ собеседник многозначительно промолчал, вновь обращая взгляд к шрамам. — Вот, например, шрамик над коленкой. Откуда он? А тот что на шее? Побольше всех остальных. А справа, над ключицей, — как такое могло получится? — И Краткий ожидал за каждым из них захватывающее истории, вдруг выдуманные им же фантастические подвиги и сражения не были такой уж выдумкой? Краткий все думал "Ну вот тот точно получен не просто так!".       Хочется верить, конечно, но верится с трудом. Хотя если мыслить в том же ключе, Кнайф вполне мог претендовать на роль какого-нибудь оборотня, попробовавший себя в роли героя... А на деле был и остается маленьким слепым котенком.        Краткий улыбнулся своему же сравнению. — Ну если тебе интересно, вот история, эм... — словно по щелчку слова вдруг рассплылись в разуме, сливались в сплошной гул. Он уже не вслушивался в слова, закрыв глаза, мягко опустил голову на плечо перепуганного обджекта.        Ему... и вправду никогда не везло.        Мир его глазах был настолько приторно красочен, что созданные в его голове множество самых невообразимых историй, пораждаемых фантазией, стали не то что частью... И Краткий иногда ощущал себя плодом собственной фантазии. С каждой такой выдумкой он был все больше разочарован в реальности, поскольку ничего обычного, что есть в реальном мире, не могло удовлетворить .       И Краткий сделал из жизни обджектов самое настоящее шоу, следуя сценарию в своей голове и придумывая на ходу, но Кнайф...  Как бы он не пытался увидеть в Кнайфе героя или монстра, Кнайф оставался все тем же самобытным Кнайфом. Во всем он был слишком реальным, будто знал, что вокруг него обставлены стены из разукрашенного картона, а все это — нереально, плоды больной фантазии, мишура, розовые очки, что вот-вот треснут. Как и сам Краткий. Будто он видел его насквозь. Он не подыгрывал, он...  《 Кто же ты, Кнайф?》       Будто чуждой, налетевшей на него иной силой, его неудержимо тянуло вперёд.       Рваной рана обджекта и смысл их нахождения здесь резко отодвинулся на второй план, позволяя затмить тревоги теплом, что так близко. Приятно почувствовалось, как плечи Кнайфа вздрогнули, когда непослушные красные пряди защекотали его кожу, не прикрытую одеждой. Несмотря на молчание, Краткий ощущал напряжение обджекта в дребезжании воздуха вокруг них, в усиленном сердцебиении и сбитом дыхании над его макушкой.  《Забавный.》        Интересно, ему страшно? А что стоило ожидать от Й? Это по его натуре вломиться в чужое личное пространство с ноги, что понятно: близкий контакт был непривычен для обджекта. Но вообщем-то, как и для него тоже.       Даже друзья так его не касались. А И Краткий сделал самое непредвиденное, чего Кнайф в последнюю очередь мог ожидать от такой буквы, как Й. В этом и есть он и кажется... И Краткий был несомненно собой доволен.        Ему хотелось узнать о каждой ранке. Пусть и будет разочарование в итоге, но он хотел и дальше слышать голос Кнайфа, такой бессмысленный, но... Такой, какой есть.       Не важно о чем бестолковая болтовня — пусть просто говорит. — Крат. Ты чего? — обжект не выдержал паузы и с удивительной мягкостью оттолкнув от себя букву. — У тебя лицо красное. Может дать чего?       Краткий не понимал себя. Не понимал и Кнайфа, что не отталкивал, как самый бесстрашный придурок. Он будто знал все, и был так глуп одновременно... А лучше бы оттолкнул! Было бы больше похоже на типичного Кнайфа, а он вот, сидит послушненький и смотрит с кровавой раной в плече.       Краткий хотел было ответить, но последнее, о чем он мог думать, так это о таблетках от головокружения и бинтах в аптечке на руках.  В основном все мысли были связаны с самим Кнайфом. — Да, отличная идея  — с завидной сдержанностью проговорил Краткий в привычной манере протягивая гласные. Будто так и должно было быть, только вот голос дрогнул. 《Давай посидим так еще》       Он отстранился так и ничего не сказав, сел перед обджектом, ватными руками распахнул аптечку и стал перебирать лекарства. Вот какой Суши Бог тянет его к этому неприглядному Кнайфу? Почему только его голос звучит так особенно сейчас? Именно голос Кнайфа то ли возращал в реальность, то ли наоборот, помогал забыться. Будто кроме них двоих больше никого нет на этом свете.       Говорят же "театр одного актёра", но что, если их будет два?       Это несомненно раздражало и бесило букву по-началу, но Кнайф ощущался таким слабым, что прямо сейчас ему так хотелось обхватить его руками и просто... сидеть. В душе словно появилась дыра, которую никак не получалось заполнить. Дыра, которую уже будет невозможно залатать и скрыть за фантазиями.  — Вот, держи, — обджект протянул стакан с водой.       Заботливый жест не остался незамеченным, но И Краткий, не зная куда себя деть и как повести, не глядя в глаза напротив, благодарно кивнул.       Он не тот, кто любит слушать пустую болтовню, но с Кнайфом все иначе.

Пусть он говорит.

      Они ещё многое хотели сказать друг другу, но до последнего молчали, каждый о своём. Кому-то из них действительно не везёт. Но кому именно?

* * *

      Недавно Кнайф заметил одним утром интересную деталь. Лучший человек на Земле и по совместительству — И Краткий — несвойственно для себя задумчив и не особо рассыпался в речах с издевкой наедине после того случая, как раньше бывало. Только по временам очень странно, с некоторой печалью во взгляде улыбнётся, охотнее задерживая подольше свою ладонь на плече Кнайфа.