снимая повязку

            Они влачат наконец спокойное сосуществование уже месяц, и это меньшее, что было ими заслужено после стольких лет преследований, вынужденных прощаний и интриг.       Целый месяц после их свадьбы, когда почти ничего не происходит, и даже друзья с Верхних Небес Се Ляня не особо трогают по глупым вопросам. Отвечать им совершенно не хочется, и будь воля (и возможности) Хуа Чэна, он бы обрубил всю сеть духовного общения. Но он всё ещё винит себя за год пропажи, несмотря на все уговоры, и, по-видимому, не хочет их принимать.        Демоны не молятся богам — но Хуа Чэн может призвать их в свидетели того, что он правда старается создать наиболее комфортную обстановку им обоим в Призрачном городе, кишащем назойливой нечистью.        Его попыток никогда не было достаточно.       Хуа Чэн знал, какими загадками окутано его прошлое даже для тех, с кем он знаком несколько столетий. Только вот если условный Черновод предпочитал не вмешиваться в чужую жизнь и абсолютно точно не интересовался деяниями Собирателя Цветов Под Кровавым Дождём кроме тех, участия в которых снижали долг, люди предпочитали верить в ими самими же придуманные небылицы. Зачастую прошлое мелкого демона узнаешь, если поговоришь с двумя людьми из его окружения. Но Хуа Чэн как-никак Непревзойденный.        Он помнил. Он всё прекрасно помнил. Никакие восемьсот лет не являлись помехой или нелепой причиной хоть что-то забыть. Собственные чувства и мысли уходили на второй план. Он умер всего лишь два раза. Се Ляня протыкали мечами бесчисленное их количество.       Поэтому Хуа Чэна, как и любого не привыкшего разбрасываться информацией о себе (не)человека, охватила своего рода паника, когда разговор зашёл о нём.        Он прекрасно понимал Се Ляня. То, что бывший наследный принц знал о своём супруге, стало известно в основном благодаря третьим лицам. Хуа Чэн никогда бы не признался, что следовал за Его Высочеством даже мёртвым, что видел все направленные на него мечи и множество вещей, которые Се Лянь хотел бы навсегда забыть. Они предпочитали избегать таких тем, понимая, как сильно можно пораниться о незаживающие раны прошлого. Однако своего рода эскапизм рождал любопытство. Это был лишь вопрос времени, не более.       В глазах Се Ляня искренняя заинтересованность, смешанная с заранее испытываемым чувством: он понимает, что последующий вопрос не сулит ничего хорошего. На него априори не последует положительный ответ.       — Почему ты носишь повязку?        Родился уродцем с проклятым глазом. Потерял в бою. Так красивее. Хуа Чэн мог выдумать сотню причин или взять одну из тех, что приняты в народе, но он ждал этого момента восемьсот лет не для того, чтобы лгать.       — Ты можешь мне рассказать? — моментально исправляется Се Лянь, чувствуя между ними нарастающую паузу. Будь это абсолютно любой вопрос, Хуа Чэн непременно дал бы самый честный ответ. Но не сейчас, когда его лицо принимало выражение полнейшей сосредоточенности и страха. Возможно, гэгэ впервые видел его таким.       — Я не знаю, — Хуа Чэн попытался выжать из себя некое подобие улыбки, — многое произошло.       Первое время об этом действительно хотелось поговорить. Будь рядом человек, который принял бы его боль, Хуа Чэн и не подумал бы подаваться в демоны.        За восемьсот лет волей-неволей привыкнешь к замалчиванию.        Хуа Чэн делает два глубоких вдоха, чтобы сосредоточиться и как можно скорее взять свою реакцию под контроль. Се Лянь держит его за руку. Его пальцы скользят по тыльной стороне ладони — он выучил, что Сань Лану так спокойнее.       — Это случилось на горе Тунлу, перед тем, как провести там десять лет. Он находился в собственной резиденции, но вместо нейтрального запаха вновь чудился аромат крови, мёртвых тел, духоты, огня, призраков. (Такое существовало за закрытыми дверями их комнаты, только и всего)       — Это странно вспоминать, но что-то нашло на меня, и я подумал, что обязан спасти этих людей, а не убить, создав из них оружие. Возможно, мне просто хотелось покончить с собой и всем этим. По всем законам моя душа должна была распасться окончательно после того, как я занёс Эмин над своим глазом, но случилось совершенно противоположное.        Засыпая, спустя восемьсот лет, он слышал их крики. Они звали на помощь, чего-то боялись. Умирали от страха. Никто из них на самом деле не мечтал о спасении.        К чему была такая жертва?        «Его Высочество сделал бы так на моём месте. Он бы гордился мной.» — это была последняя мысль, а потом нескончаемая боль, боль, боль...       — Я никогда не хотел... Возноситься, тем более, таким образом.        «Я бы не нашёл тебя на Небесах»       — Боги, Сань Лан... — из собственных мыслей выводят лишь чужие, озвученные вслух. Надо держаться. Ничего не случилось. Хуа Чэн не видит собственное отражение, но в глазах Се Ляня явная паника.       — Ничего страшного, мы все натерпелись после падения Сяньлэ, моя участь ещё не настолько ужасна, как могла бы быть, — нервный смех помешал сделать вид, что всё действительно хорошо, — тем более, я обрёл сильнейшее оружие и не потерял эти десять лет даром.        Эмин, как напоминание своей боли, своего ничтожества, наверняка сейчас обижается. Винить оружие в своих действиях — глупость. В конце-концов, это лишь инструмент, послушный меч, который только нужно направлять. И кто виновен, если направлен он на тебя же?       Но Хуа Чэн так и не научился его принимать.       Он видит немой вопрос в глазах супруга.       — Я просто плохой хозяин, вот и всё.       — Мне... Очень жаль, — Се Лянь говорит тише обычного, и в уголках его глаз слезы, скорее всего, — знаешь, после смерти родителей я тоже винил Жое и не мог смотреть на неё. Каждый раз мне хотелось смять её в клочья. Но она была такой радостной и ждала, когда её похвалят. То, что ты пережил, не делает тебя плохим человеком, ты же помнишь?        Каждый раз, когда Се Лянь упоминал о своей семье (на памяти Хуа Чэна — второй), между ними возникало молчаливое понимание. Они оба знали, и знание это не приносило ничего хорошего, только страдания.       — Можно мне посмотреть? Я... Мне кажется, я должен это увидеть.        Они обещали принимать друг друга такими, какими являются.        Обещания сдерживаются не всегда.        Хуа Чэн верит в исключения.       — Я пойму, если ты откажешь, — добавляет Се Лянь, одергивая себя. У каждого есть право на свои секреты.        Пора с ними покончить.       — Если это нужно гэгэ.        Ощущение чужих рук на своём лице вызывает мелкую дрожь. Хуа Чэн закрывает единственный глаз. Касания Се Ляня не были отторгающими. Они нравились ему. Но... Не сейчас. Не в этой ситуации. Не тогда, когда тянутся к повязке и аккуратнейшим образом её снимают.       Глаза Се Ляня расширяются. Между ними нависает та же тишина, что и несколько минут назад, в начале разговора. Проходит несколько секунд перед тем, как Хуа Чэн непривычно резким движением выхватывает повязку в руках замершего Се Ляня. Если бы сердце билось, ему следовало уже остановиться.       Просто... Никогда, ни при каких других обстоятельствах, не под действиями никаких страшных заклинаний Хуа Чэн бы не одернул руку, не лишил свои движения доступной только Се Ляню аккуратности, одним словом — не вёл бы себя так опрометчиво. Но монстров может напугать лишь их отражение в мутном стекле. Непревзойденный князь демонов, наводящий ужас даже на высокопоставленных небожителей, впервые за века ощущал слезы на своём лице. Это было необычно и ностальгически. Как будто возвращение в детство, когда слезы для кого-то могли значить некоторые вещи. А может, в тот короткий период времени, когда плакать не приходилось, и всё было просто хорошо.       Се Лянь теряется, а потом неловко его обнимает. Они не так уж и редко это делают, но сейчас простые объятия значат куда больше. В перерывах между его утешающими словами Хуа Чэн находит только поводы лишний раз отругать себя за несдержанность. А потом он сдаётся, позволяя слезам скатываться на белоснежные одеяния Се Ляня, пока тот обнимает дрожащие плечи.       Ощущение это было отвратительным, словно со слезами молча вывалились подавляемые на протяжении всех прожитых лет эмоции. Хуа Чэн никогда ещё не чувствовал себя настолько уязвимым, что вся его жизнь сосредотачивалась в чужих руках.       Самым ужасным во всей ситуации являлось то, что он буквально не мог ничего сказать. В худшем случае это вывалилось бы в какие-то всхлипы умирающего. Хуа Чэн не любил быть слабым даже перед своим любимым человеком, такова уж его природа. Но он был слабым.        И тот, кому он доверял больше всех на свете, с растерянностью смотрел на него. Впервые не мог подобрать утешающие слова лишь потому что не существовало фразы, способной унять весь гнев и переживания внутри.       — Сань Лан, я не хотел, правда... — Се Лянь в замешательстве охватывает его лицо в руки, краем пальца стирая слезу. И взгляд Хуа Чэна проходит как будто мимо. В таком надломанном состоянии он больше напоминает тень от себя прежнего в расколовшемся зеркале.       — Я бы не мог скрывать вечно.       — Я понимаю.        Хуа Чэн мог изменить свою внешность до неузнаваемости щелчком пальца. Честно говоря, он иногда прибегал к подобного рода перевоплощениям, первое время довольно часто. Ни один облик не мог заставить его почувствовать себя единым целым, завершённой картиной. И пусть демоны думают, что хотят — даже если чудесным образом до них дойдёт правдивая история потери глаза, ни один не поверит.       Проходит небольшой промежуток времени, когда им обоим удаётся успокоиться. Хуа Чэну — от рассказа своей истории, Се Ляню — из-за того, что это был первый раз, когда его Сань Лан при нём плакал.       И жизнь продолжается.