Сирень тебе к лицу

      Фёдор сидел в кресле, массируя виски своими ледяными пальцами. Он всё ещё не мог понять, как такое вообще могло произойти… точнее происходит. Самым абсурдным было даже не то, что у него мифологическая болезнь, к сожалению, не являющаяся способностью эспера, а то, что эта болезнь началась из-за кого-то. Он влюбился, как полный придурок, зная, что это абсолютно точно не будет взаимно. Это произошло слишком быстро и вовсе не входило в его планы.       Он понял, что влип, только когда выкашлял полноценный цветок. Тогда он не смог больше обманывать самого себя. Фёдор когда-то давно для ознакомления с культурой читал какой-то японский роман, где была описана эта болезнь. Ханахаки — болезнь несчастной любви. Хотя читать это повествование со стороны было куда более интересно, чем становиться частью истории про разбитое сердце.       Фёдор смотрел на чёрную розу, короткий стебель которой он крутил у себя в руке. Она была щедро окроплена кровью. Его собственной кровью. Кровью человека, которого до сих пор ещё никто не сумел ранить, но это сделал какой-то цветок, подумать только! — Чёрная роза, значит, Осаму… Кх… — резкий, болезненно-щекочущий приступ кашля быстро охватил горло, сбив «Демона» с мысли. Фёдор пытался подавить в себе этот приступ, прекрасно зная, что делает только хуже. А вот, собственно, и хуже…       Чёрный цветок отлетает в сторону, отброшенный его создателем, и катится куда-то влево. Сам же он падает с кресла, корчась на четвереньках, задыхаясь в собственном кашле. Паркет пачкают вначале капли крови, а после на него падают чёрные лепестки. Из глаз брызнули слезы, но не от боли, а из-за защитной реакции организма на кашель.       Откашляв бутон, организм Фёдора успокоился, и он, отдышавшись, шатко встал на ноги, плюхнувшись обратно в кресло. Последнюю неделю он особенно бледный. Будет тут здоровый цвет лица, когда в день по сто миллилитров крови откашливаешь. Хотя он особо и не отличался нормальным цветом кожи до всего этого, потому и сейчас его всё вполне устраивало. — Острые же у тебя шипы, Дазай… В прочем, пора с этим заканчивать, — он улыбается нервно, сомневаясь, что сможет свершить задуманное. В любом случае, у него есть запасные пути. По дороге будет возможность всё продумать получше.

***

      Как он дошёл до жизни такой, что стоит в общественном туалете, наблюдая за действиями детектива. Тот, в свою очередь, также пристально наблюдал за ним. Слова были излишни, ведь сейчас высшие умы человечества пытались предсказать шаг друг друга. Первым не выдержал Дазай, усмехаясь: — И что же привело тебя ко мне? — прямо, на удивление, даже для самого себя спросил Осаму. Фёдор слабо улыбается, доставая пистолет из кобуры и направляя в шатена. — Хм? Когда это планы Демона-Достоевского успели так поменяться? — Ситуация поменялась, планы поменялись под неё, — он прикрывает свои аметистовые глаза, взвешивая все за и против. Конечно, его до сих пор держала привязанность, не давая нажать на курок, и сейчас он боролся именно с ней.       Однако внутреннюю борьбу прервал лихорадочный кашель. Фёдор с интересом взглянул на то, как уже Осаму, прямо как и он сам пару часов назад, согнулся пополам, откашливая кровь и какие-то мелкие фиолетовые цветочки. Только спустя несколько секунд, когда с трудом была откашляна маленькая веточка, Достоевский понял, что это значит и что это был за цветок. Это была, черт возьми, сирень. Его любимый цветок.       В ту же секунду дышать стало легко как никогда. Ха-ха, удивительно, как между двумя врагами могла возникнуть такая странная взаимосвязь. — Сирень тебе к лицу, — он смотрит с превосходством, с легкой насмешкой, чувствуя победу в собственных руках. — Очень остроумно, браво! — дерзко смеялся в ответ шатен, после чего вновь согнулся в приступе кашля. — Похоже, ты и сам неплохо справляешься с моей задачей. Не ожидал, что ты можешь в меня влюбиться. До встречи, Осаму, — Достоевский разворачивается на пятках, собираясь уходить, но его прерывает насмешка от «врага». — Федя-я, а ты ничего не забыл? Неужели действительно собрался так быстро меня бросить? — Фёдор поворачивает голову в его сторону и видит довольного детектива, стоящего с бутоном чёрной розы в руках, окропленным уже засохшей кровью, и шапкой-ушанкой уже на голове противника. Достоевский лишь слабо улыбается, чувствуя, как темнеет в глазах. — Теперь уж точно ничего на забыл, — улыбка медленно спадает с его лица, когда он чувствует, как теряет сознание. Всё же с такой кровопотерей ему стоило есть почаще…       Последнее, что ему ярко запомнилось, — тихий, но от этого не менее звонкий смех Осаму…

***

      Знаете, говорят, что любовь меняет людей. Но с момента этого специфического признания, кажется, ничего и не произошло. Ну, по крайней мере, так покажется простому обывателю. А на деле же… — Осаму, для чего, по-твоему, были придуманы двери? — Фёдор сидел в кресле, читая книгу и даже не оборачиваясь на «вошедшего». — Через дверь уже скучно-о! Да и что это за дискриминация окон?! Почему это окно не может служить дверью?! — возмутился Дазай, активно жестикулируя. Со стороны Достоевского послышался тихий смешок, ради которого и был устроен весь спектакль. — Осаму, ты такой Осаму… — всё ещё посмеиваясь, фыркает «Демон». Он откладывает книгу в сторону, задавая немой вопрос, на который получает краткий кивок.       Фёдор достает из-под кресла сложенную доску с мраморными шахматами. На вопросительный взгляд в духе «Они у тебя в каждом углу дома валяются?» он получил краткий кивок и лёгкую улыбку. — Ты серьезно?! — удивление шатенане знало придела. — Вполне. Ну так? Всё как обычно? — Достоевский уже успел расставить все фигуры на доску, так что сейчас он сидел, опираясь щекой о руку. — Конечно! Чур на этот раз я белыми! — весело прижмурившись, Дазай садится напротив брюнета, делая первый ход.       Игра шла долго, почти до рассвета. Игроки почти всю игру молчали… по крайней мере, так могло казаться со стороны. Но вот и партия закончилась. Проигравший складывает все фигуры обратно, хмыкая. — Хех, я опять выиграл! Уже второй раз подряд! — широко улыбается Дазай, вставая с места. — Не опять, а снова. Уверен, в следующий раз всё будет по-другому, — усмехается Фёдор, пряча шахматы обратно под кресло. — Забавно, сколько же всего решает наша с тобой партия. Можно сказать, что от нашей игры зависит судьба этого мира. — Не забывай, ты сам предложил, дорогой мой Фёдор, — прищуривается шатен, улыбаясь и уже подходя спиной к окну. — Осаму, дверь в другой стороне! — но его уже никто не слушает, да и из окна слышен удаляющийся смех.       Фёдор лишь цокает, хотя лицо его выражает удовлетворение. Вновь ему придется поддаться и отступить, дать агентству почувствовать себя победителями. Что не сделаешь ради любви?       Достоевский берёт оставленную записку, аккуратно согнутую в два раза. Пару секунд в комнате шуршит лишь бумага, но после того, как фиолетовые глаза пробежались по аккуратным буквам, в помещении раздался ещё и тихий смешок. «Советую сегодня выспаться. Я ещё собираюсь вернуться) Бесконечно твоя, Чёрная Роза.»