let-off

он задерживается в сумраке комнаты лишь на минуту, разглядывая под слабым светом звёзд чужие спутанные волосы и подрагивающие веки. по виду чуи было понятно, что он устал. чертовски сильно устал. и это отзывалось внутри болью даже большей, чем собственная усталость и упадок каких-либо сил. он невесомо касается чужой бледной кожи лишь на мгновение, чтобы в пальцах закололо; чтобы почувствовать себя ближе. он ненавидел свой внутренний голос столько, сколько себя помнит. потому что он не смолкает ни на секунду, потому что слова эти всегда проходятся раскалённым железом по сердцу. и сейчас тот упорно твердит ему, что та пропасть, что образовывается между ними всё больше с каждой секундой — всецело его вина. вина, с которой ему жить дальше, которая невидимыми нитями будет сковывать его тело и обвиваться змеёй вокруг шеи. он гладит рыжие волосы и вдыхает мятный шампунь всего с минуту, но кажется, будто это длится вечность. травмирующую и долгую вечность, которой, увы, не получается залатать сквозную трёхлетнюю дыру. чуя смотрит на него так, словно не верит. словно пытается убедиться, что он действительно всё ещё здесь — сидит перед его лицом и касается с огромной опаской его волос. и голубые глаза похожи на потухшие звёзды, на мутный океан, на разбитое стекло, смешанное с пылью каких-то внутренних надежд, когда в них начинают скапливаться слёзы. и совсем мелкие капли, что размером даже меньше горошины, делают весь воздух вокруг тяжелее, заставляет мигрень быть ещё явнее и ещё назойливее, а руки — трястись, потому что накахара смотрит на него пустым взглядом и плачет. и в глазах — недоверие, темнота, горечь, остающаяся на языке словами, не произнесённые ни тогда, ни сейчас. словами «прости меня» или словами «я не мог иначе». словами, которые делают больно обоим — тому, кто не говорит; тому, кто не слышит. тишина давит, душит, пугает, но никто не нарушает её. они остаются в этой вязкой пустоте. и оставались бы в ней дольше, если бы не тугой узел на сердце, заставляющий подняться и развернуться в сторону выхода. — то, что ты сейчас уходишь, — голос у чуи охрипший, уставший, — означает, что ты хочешь опять оставить всё так? осаму остаётся стоять посреди комнаты, чувствуя, как к горлу подступает ком. слова, которые роем крутились в голове всего секунду назад, сейчас просто утихают, потому что он не может вымолвить ни одного. — ты мог сказать мне, я бы понял, — слышно, как накахара садится и делает глубокий вдох перед тем, как продолжить, — я бы не стал отговаривать тебя уходить, если это было необходимо для тебя. но ты мог сказать мне, поставить меня в какую-то известность, это помогло бы мне не нервничать и не накручивать себя, ожидая, пока ты придёшь ко мне спустя три года, собираясь… что ты собирался сделать? дазай закрывает глаза, всё ещё стоит к нему спиной и даже не подаёт признаков, что вообще слушает и слышит. чуе думается, что тот совсем не изменился, когда он встаёт с дивана и подходит к словно застывшему во времени шатену. — если ты хотел извиниться передо мной, а я знаю, что хотел, то не нужно, — обнимает сзади, чувствуя, как осаму в его руках напрягается ещё сильнее, — я простил тебя ещё тогда. дазай жмурится, пытаясь заверить себя в том, что всё это ненастоящее, что руки накахары вокруг — лишь что-то, что ему почудилось. чуя лишь мягко опускает голову меж его лопаток, вздыхает, но не отпускает. — не уходи сейчас, пожалуйста.

***

они лежат в полной темноте, и накахара мягко гладит чужие волосы и сцепляет их пальцы вместе. практически кожей чувствует, как дазай нервничает. — ты сказал, что мне не нужно извиняться, что ты не злишься на меня, — осаму рушит выстроившуюся тишину в комнате, пытается выровнять дрожащий голос, — но я не могу понять, почему. — почему я должен злиться на человека, которого я люблю? осаму, посмотри на меня, — берёт его лицо в свои ладони, совсем легко улыбается, — я понимаю тебя и причины, по которым ты ушёл. если когда-то я и злился на тебя, то только лишь потому, что ты не подумал о том, что я буду волноваться о тебе. дазай выглядит слегка удивлённым, когда он целует его, чувствуя, как чужие пальцы стягивают ему ткань кофты на спине и зарываются в волосы, и этот момент ни за что не хочется разрывать. чуя отстраняется только для того, чтобы прошептать то, что держится в мыслях слишком давно. — обещай, что не уйдёшь снова. — я обещаю, — дазай обнимает его, судорожно выдыхая, — и я тоже люблю тебя.