Отогревая сердце

У многих людей есть событие, которое можно назвать самым счастливым, то самое, что изменило всю их жизнь, превратив ее из жалкого существования во что-то, достойное многих лет в несовершенном, в общем-то, мире. Кто-то выиграл в лотерею, другой устроился на работу мечты, а третий получил автограф любимого исполнителя, — все это наполняет людей счастьем, приносит эмоции, недоступные прежде, не существовавшие даже до этого. Событие, которое случилось с Лань Ванцзи, — особенное. У его события есть имя. Зовут его «Вэй Ин», и произнося эти два коротких слова, Лань Ванцзи каждый раз ловит взгляд этого чуднóго и чýдного мальчишки, чтобы убедиться, что тот не исчез, что все еще здесь, не испарился иллюзией больного, свихнувшегося от одиночества разума, и не растаял в закате, устав возиться с ним, ледяной глыбой, по ошибке получившей волю, а не так давно — еще и сердце, что бьется теперь в груди горя́чее, топит снежные сугробы, в которые закопался Лань Ванцзи за все предыдущие годы своего существования. Не жизни, нет, жить он начал только пять месяцев и три дня назад, если быть точным, то в двенадцать часов, тридцать четыре минуты и семнадцать секунд, когда в его кабинет на вершине небоскреба, расположенный так высоко, наверное, для того, чтобы люди лишний раз подумали, прежде чем пытаться его посетить, ворвалось солнце. У солнца были растрепанные волосы, озорная мальчишеская улыбка и неприлично громкий голос, что в абсолютной тишине офиса «Гусу Лань» казался даже более неуместным, чем мелкий бандит в филармонии.  Солнце оказалось курьером, что безбожно опоздал на два с половиной часа и раздражал Лань Ванцзи уже заочно, но как только ворвался неконтролируемым вихрем — сразу же перестал. Смотрел горящими, полными жизни глазами, смеялся задорно, когда рассказывал, как прорывался мимо охраны, потому что забыл пропуск, и даже не волновался о том, что собеседник молчит, пялясь на него ошеломленно из-за дорогого компьютера, нервно ослабляя строгий галстук. Сердце Лань Ванцзи тогда впервые за долгие тридцать пять лет стукнулось о грудную клетку, напоминая своему обладателю о том, что он, вообще-то, человек, пусть и кажется идеальной равнодушной машиной. Добивался его Лань Ванцзи долго. Просто понял, что если упустит — то все, конец, больше ему в жизни так не повезет и из раковины его никто никогда не вытащит. Он читал статьи о том, как понравиться человеку и как ухаживать за объектом своих симпатий, учился разговаривать с людьми и изображать на лице что-то кроме ледяного безучастия, дарил подарки и водил по ресторанам, потому что социальных навыков у него нет, зато денег — хоть отбавляй. Вэй Ин хлопал глазами своими волшебными, любой кипиш всегда поддерживал, на шею радостно при встрече бросался, но ничего, кроме дружбы, между ними, казалось, не видел. А в один день заявился к нему на порог, продрогший и мокрый от ливня, и с глазами покрасневшими от слез, что на его вечно солнечном смеющемся лице смотрелись до ужаса неправильно, так, что у Лань Ванцзи оборвалось что-то внутри, а потом в груди поднялась сила, способная города разрушить, если его мальчик вдруг этого попросит. Смелость тоже взялась где-то там же, глубоко под ребрами, и Лань Ванцзи заключил своего всхлипывающего ангела в объятия, своим телом закрывая от всего мира, и долго-долго уговаривал рассказать, кто посмел его так сильно расстроить. Тот отнекивался, вертел головой ему в плечо и горячо дышал в ключицы, а потом поднял голову, посмотрел своими пронзительными глазами, чистыми и огромными, как озера, и признался тихо-тихо, почти неслышно: — Лань Чжань, я, кажется, тебя люблю. Ты только не злись, пожалуйста, но я не могу больше молчать. Ты такой хороший, самый лучший, вот я, бесстыдник, и влюбился, а ты все смотришь так строго, одергиваешь меня, когда я к тебе лезу, я понимаю, что тебе это не надо, но все равно говорю. Прости меня, пожалуйста, только не бросай. Мне нужно было, чтобы ты знал, но больше я приставать не буду, ты только не отталкивай. А на ресницах — соленые бусины блестят, и Лань Ванцзи, неожиданно для себя даже, наклонился и начал сцеловывать их, как самое дорогое сокровище на земле. Глупый, глупый маленький мальчик, так беззрассудно подаривший свое сердце взрослому мужчине, что такую ценность в ладонях никогда не держал и как обращаться с ней правильно не знает, но готов ценой жизни своей защищать, пусть сам, ненароком конечно, но все равно ранил, пока пытался не смотреть слишком очевидно-влюбленно и на людях мальчика своего выдуманной близостью с собой-стариком не позорить. Вэй Ин тогда рассыпался в его руках трепетно, да так и остался навсегда в них маленькой хрупкой нежностью, что оберегать надо, лелеять и холить. И Лань Ванцзи оберегал. Как мог, всего себя отдавал, учась заботиться и любить правильно, как никогда не умел, с детства выращенный за забором из правил и строгой рациональности. Их первый раз стал для Лань Ванцзи откровением. Никогда он не думал, что скрывает в себе столько чувственности, столько страсти, собственничества, что доходит до болезненных укусов и расцветающих алым по всему телу меток. С каждым новым толчком он погружался все глубже в свое безумие, а нежный ангел под ним, на простынях распятый, отдавался всем собой, вверяя себя полностью и безоговорочно, слезы хрустальные роняя на простыни и срывая голос в отчаянных, сладостных стонах. Это было впервые для них обоих. Для Лань Ванцзи — потому что раньше никто не трогал ледяного сердца, а удовлетворение физических потребностей без чувств всегда виделось ему чем-то животным, а оттого вызывало отвращение. Для Вэй Ина — потому что просто не успелось до этого, к месту как-то не пришлось, да и нравились ему до этого только девушки, а это совсем другое дело. Последнее признание наотмашь ударило Лань Ванцзи по лицу, пусть он и не показал этого, как и все прочие эмоции, привычно прячась за маской сдержанности и бесстрастия. Но все равно ударило, тайно, ни для кого, включая зарывающегося в его объятия Вэй Ина, не очевидно. Потому что это еще одна причина, по которой Вэй Ин его обязательно однажды бросит. Потому что не может не. Что Лань Ванцзи может ему предложить, кроме денег и покрытой инеем нежности, которую и почувствовать-то толком не удастся, кончиками пальцев от прикосновений его ледяных обмороженными? Старше на целых шестнадцать лет, для девятнадцатилетнего мальчика он настоящий старик, непонимающий большинство его авантюр, неспособный прыгать и веселиться, как его ровесники, слишком занятой, чтобы спонтанно сорваться в кино, даже имея средства на то, чтобы купить весь целиком кинотеатр. Слишком сдержанный, слишком серьезный, скучный до невозможности со своим привычным распорядком дня и строгим графиком. Для бойкого, порывистого мальчика он должен был просто слиться с фоном, а тот заметил его почему-то и попробовал из праздного интереса и, Лань Ванцзи видит, честно, таких же ярких, как сам Вэй Ин чувств, что прекрасные и пылкие неимоверно, самые-самые искренние, но, как молодости свойственно, наверняка скоротечные. Рядом с Лань Ванцзи, чей взгляд невольно рождает холодные ветра, Вэй Ин обязательно либо перегорит, либо потухнет, и непременно упорхнет, чтобы кому-то еще освещать жизнь своим внутренним солнцем, оставляя в прошлом ледяную гору с нечаянно забившимся, а оттого разбитым сердцем. Наверное, поэтому Лань Ванцзи так отчаянно старается быть идеальным: чтобы продлить недолгое счастье хоть немного перед неминуемым расставанием. Он дарит подарки, исполняет любую прихоть, обнимает трепетно и неизменно вбивается в любимое тело так отчаянно, будто в последний раз. Потому что — а вдруг? Оставляет следы, много, пытаясь хоть так показать, как хочет его целиком себе, навсегда, бессовестно и жадно, нестерпимо. И каждый раз заглядывает в глаза, боясь увидеть в них усталость, привычку, скуку, что должны предшествовать короткому «прощай» и хлопку дверью. Лань Ванцзи знал, что Вэй Ин его однажды бросит, но это все равно больно: стоять в коридоре собственной квартиры и смотреть на женские туфли, небрежно брошенные у большого зеркального шкафа, словно их хозяйка раздевалась в спешке, на ходу, возможно, думается, прижимаясь иногда лопатками к стене, чтобы поймать губами губы, что еще вчера целовал сам Лань Ванцзи. А ведь он спешил домой, в квартиру, в которой живет с двадцати лет, но которая домом стала только месяц назад, когда сюда переехал любимый солнечный мальчик. Вэй Ин сегодня настрочил так много сообщений о том, что от скуки на стенку лезет, что друзья все оказались заняты и ему дома грустно, что Лань Ванцзи, впервые за всю свою жизнь, ушел с работы на час раньше, надеясь, совершенно себе не свойственно, устроить сюрприз, обрадовать своего маленького ангела. Не своего уже, видимо. Должно быть, сообщения писались лишь для того, чтобы убедиться в его обычном расписании, и по нему никто не скучал вовсе. Да и как можно, скуку он своим присутствием только навевает, но никак не рассеивает. Шаги его привычно тихие, и входную дверь он всегда запирает неслышно, и с порога о своем приходе никогда не кричит. Сотканный из тишины, по всем заповедям безукоризненного воспитания, Лань Ванцзи оказывается в своей квартире незамеченным, словно вор. Стоит, смотрит на туфли, красивые, на шпильках, и думает, стоит ли ему уйти. Не насовсем, конечно, он все еще здесь живет, но просто вернуться к обещанному времени, чтобы позволить девушке спокойно покинуть квартиру, а Вэй Ину — сохранить достоинство. Лань Ванцзи знал, что его однажды бросят. Он только надеялся, что Вэй Ину хватит смелости сказать ему об этом в лицо. В итоге он решает не уходить. Потому что если не увидит воочию, если Вэй Ин не поймет, что попался с поличным, то Лань Ванцзи его просто… простит. Походит по улицам, соберет себя по кусочкам и, привычно вернувшись в квартиру ровно в восемнадцать тридцать, поцелует при встрече и приготовит ужин на двоих, откладывая Вэй Ину все кусочки мяса и добавляя его любимые специи, которые сам, если честно, терпеть не может. А так нельзя. С разбитым сердцем выжить еще можно, а вот каждый день его калечить, вглядываясь в родные глаза и родное же тело, ища следы чужого присутствия и находя их, обязательно находя, только чтобы промолчать и снова поцеловать с нежностью и отчаянием, — так нельзя, совсем нельзя, попробуешь недолго — и только с моста прыгать. Поэтому Лань Ванцзи идет вглубь квартиры, ступая неслышно и вглядываясь в ставшие вдруг незнакомыми стены. Голос Вэй Ина всегда был громким, вот и сейчас его слышно задолго до спальни, их спальни, не гостевой даже, и от этого еще больнее. Лань Ванцзи надеялся, что у них есть еще время. Видимо, ошибся, и сам не заметил, как потерял для своего маленького ангела всю значимость. — Надо навести тут порядок, пока Лань Чжань не вернулся, — звучит жизнерадостное за дверью. — Но чулки, конечно, отпад! И кружевные трусики, конечно, тоже, хотя без них юбка смотрится даже лучше, — Вэй Ин разражается смехом, заливистым и сияющим, как кристаллики в лучах солнца. А внутри Лань Ванцзи что-то с треском ломается, бетонным крошевом осыпаясь на пол, рвется и трескается то, чему следовало бы покрытым льдом оставаться, а оно, проклятое, слабое, под действием чар маленького ангела отогрелось и ожило, только чтобы теперь умирать в мучениях. Он прикрывает глаза, пытаясь заново научиться дышать, когда вместо кислорода — лишь боль, что по венам густая разливается, и чувствует влагу на щеках, коей не было там с самой смерти матери в его далеком детстве.  Он думал, что с разбитым сердцем жить сможет? Какой же дурак. Разве же это будет жизнь? Нет, лучше выгонит всех из квартиры, снова, как и много лет до этого, погружая ее в вязкое, холодное одиночество, а потом полоснет по венам. Его жизнь и так уже закончилась, и длилась она пять месяцев и три дня, если быть точным, то до семнадцати часов двадцати восьми минут и четырнадцати секунд, когда он вошел в свою квартиру и понял, что его здесь больше не ждут. Не давая себе больше шанса на сомнения, он распахивает глаза и так же резко — дверь, как пластырь срывает, чтобы до боли, до крика, но наверняка. Вэй Ин резко оборачивается на звук, и в его глазах плещется священный ужас, а Лань Ванцзи так и застывает в дверном проеме, не сразу осознавая открывшуюся ему картину, но, кажется, боль в груди немного приглушается, задавленная шоком и недоумением. — Лань Чжань, ты рано, я совсем не ожидал, это не то, что ты думаешь, о господи, ты что, плачешь?! — Вэй Ин сначала лепечет панически, а конец почти выкрикивает, впервые видя своего мужчину таким разбитым. Вэй Ин подлетает к нему, заглядывая в глаза обеспокоено, и короткая до неприличия пышная юбка подпрыгивает на его бедрах от столь резкого движения. Лань Ванцзи не может ему ответить, потому что пялится отупело, пока его обычно гениальный мозг с огромным трудом обрабатывает информацию. По полу и кровати ровным слоем накиданы вещи, самые разные, но все без исключения странные для квартиры, в которой живут лишь двое мужчин. Здесь юбки, корсеты, кружевное белье и разномастные туфли на каблуках, у зеркальной дверцы шкафа лежит разобранная косметичка, пухлая, со множеством всякого, часть из которого Лань Ванцзи даже опознать не в силах. Он обводит комнату взглядом, но прячущейся девушки не находит, и потому снова смотрит на взволнованного Вэй Ина, что пытается пальцами стереть с его щек слезы. На его милом мальчике — юбка с оборками, короткий блестящий топик и чулки с уходящими вверх и скрывающимися в объемной ткани подтяжками. Обеспокоенные глаза подведены и подкрашены немного красными тенями, а губы, и так всегда желанные, сверкают призывно, явно блеском намазанные. Лань Ванцзи вдруг почему-то думается, что клубничным, чтобы не только на вид вкусные и сладкие были.  Сердце, что недавно почти остановилось, начинает стучать заново, но как-то неровно, спотыкаясь и сбиваясь с ритма, а руки так и тянутся прикоснуться, но нет, не сейчас, пока нельзя, надо сказать хоть что-то. Вэй Ин от такого пристального разглядывания тушуется, опускает голову, в своих длинных волосах покрасневшие щечки пряча, словно стыдясь. — Вэй Ин, что это? — Что у тебя случилось, Лань Чжань? Спрашивают одновременно, чтобы затем замолкнуть неловко. Чтобы Вэй Ин — и молчал, это редкость, это катастрофа даже, это исправлять нужно срочно, но он и сам справляется, вздыхая тяжело и поднимая голову, смотря в глаза Лань Ванцзи обреченно, словно на эшафоте стоит. — Лань Чжань, прости меня, пожалуйста. Я надеялся, что ты не узнаешь, ты же из очень консервативной семьи, уже одна только связь с мужчиной тебя наверняка волнует, а тут я еще со своими странностями. Мне… мне нравится такая одежда, и краситься мне тоже нравится, и каблуки еще, ты бы знал, как долго я на них ходить тренировался! Н-но ты мне нравишься больше. Я люблю тебя, всем сердцем, всем собой, всегда-всегда любить буду, клянусь! Я выкину все эти вещи, я никогда больше так не оденусь, только не надо, со мной, пожалуйста, расставаться, я не хочу без тебя, — всхлипывает, за предплечья его отчаянно цепляясь, словно Лань Ванцзи может вдруг развернуться и уйти. А тот, в свою очередь, стоит оцепенело и смотрит-смотрит-смотрит, на то, как прекрасен Вэй Ин, в любой одежде, как в его глазах, в том самом море слез, что скапливаются в глубине, переливается любовь, которая не яркой короткой вспышкой сверкает, а тихо тлеет своим постоянством, вечностью даже, и холодный ветер такое не тушит, а, напротив, раздувает, продлевая теплому пламени жизнь. Все в груди сломанное собирается заново от этих слов, и Лань Ванцзи смотрит в ответ со всей доступной ему нежностью, которую Вэй Ин уже давно научился различать так, как никто не умеет, и выдыхает в ответ: — Не выбрасывай. И не прячься больше от меня. Люблю Вэй Ина, любым. Всегда. Вечно. И целует, сквозь прикосновения передавая чувства так, как никогда не умел словами, нежно и трепетно, но уверенно и смело, в этот раз — без страсти, только лишь с любовью, надежной, как ледяная крепость на северном полюсе. А губы у Вэй Ина и вправду клубничные на вкус.