Одиночество хуже смерти

2:43. В это время многие уже дома, уставшие работники возвращаются к своим семьям или в одиночку засыпают в своих домах. Бездомные собаки и кошки ищут укромные места. Мало кому хочется сидеть на улице в это время. N стояла на балконе. Одетая в домашнюю одежду, с накинутым поверх черным плащом, она смотрела куда в пустоту двора, погруженная в свои мысли. С её губ порой выходил дым, смешивался с тонкой струйкой дыма от сигареты и растворялся в холодном, ночном воздухе. Её лицо, такое уставшее и истощенное, освещалось лишь слабым светом единственного уличного фонаря и горящим концом сигареты. Тёмные круги и мешки под глазами в последнее время стали ещё темнее от сбитого к чертям режима, а губы побледнели. Сейчас её мало что отличало от змеи: холодная кожа, которая казалась пластиковой, медленные движения, сменяющиеся на иногда резкие движения и бесшумность. Теперь она походила на мертвого человека душа которого настолько сгнила, что не может ни подняться наверх, ни спуститься вниз. Сигарета уже догорала, а потому потушив окурок об подвеску, она выкинула его. Пройдя в квартиру, которая освещалась лишь светом кухни, она ходила в темноте и шла в спальню. Было страшно, но ведь, страшное уже прошло, верно? Нащупав переключатель, она включила тусклый свет в квартире и, своим обыденно бесстрастным выражением лица, оглядела комнату. Все также. Ничего не поменялось. Брошенные вещи на том же месте, на подоконнике виднеется пыль, убрать которую нет сил и желания уже долгое время. N простояла в дверном проёме ещё некоторое время, прежде чем села за стол, чувствуя необходимость хоть что-то сделать. Она достала изорванный в приступах гнева блокнот, толстая обложка которого перетерпела и царапины и разрезы и уколы острыми предметами. Некоторые страницы были небрежно наклеены на скотч, в некоторых местах испачканный то высохшими слезами, то размазанной кровью. Дело конечно было не в умышленном причинении вреда себе, просто в приступах гнева человек не всегда задумывается о том, как то или иное действие повлияет на сохранность его тела. Достав ручку, она застыла перед пустой страницей, не зная что написать. Глаза также глядели куда-то в пустоту. Рука дернулась и начала рисовать просто спирали. В один момент в глаза бросилась фотография. Семейная фотография. Рука начала дрожать, выводя неясные образы, а сухие глаза, направленные в сторону фотографии, постепенно становились влажными. В один момент ручка была отпущена и руки потянулись к лицу, закрывая его, словно пряча от самой же себя. Это нежелание видеть проявилось и на общем интерьере. Разбитые в гневе зеркала были старательно избиты, дабы не видеть себя, не убиваться чувством отвращения и жалости к человеку, который обещает всем, что все будет хорошо. Иногда на них были заметны небольшие пятна крови: иногда под рукой не оказывалось ничего. Слёзы, которые казались отравляющими и сухими, скудно текли из чересчур раздраженных глаз. Хотелось не смотреть на фотографию, спрятать её, но она не могла. Она не могла бросить эту чёртову фотографию, считай, единственную вещь от них. Она просто плакала. Плакала, чувствуя от этого вину и злость к себе, отчего плакала ещё сильнее и, застряв в этом порочном кругу на добрый час и где-то в 3 ночи успокоилась. Все это время вцепившись в фотографию мёртвой хваткой, она отпустила её, аккуратно, несмотря на бессилие, положив фотографию на стол. Каждый раз она обещала себе, что уберёт в фотографию, но не могла. Не могла спрятать эти счастливые лица в тёмный ящик шкафа. N была слабой. Она всегда была жалкой, хрупкой, напоминающая тлю. Любое неловкое движение могло её повредить, раздавить. Ей хотелось бы быть сильной, но вдобавок ко всему она была и безвольной. Она была никем. Никогда ей не доводилось быть кем-то. N - пустое место, занятое настолько не важным, что если бы кто-то встал на это место, он бы ничего не почувствовал. В этот раз ей хотелось убрать подальше это счастливую, улыбающуюся в кошмаре, фотографию, но только она протянула к ней руку, как не смогла двинуть дальше. Внимательно вглядевшись в лица, она редко отвернулась. Слезы уже не могли течь дальше. Сука выплакала всё. Она открыла ящик шкафа и решила достать от туда что-то. Что угодно, лишь бы не ощущать полное бессилие. Взгляд резко упал на папку и также поспешно вернулся, делая не думать о том, что в ней. "Свидетельство. Свидетельство о смерти. Документы о больном ребенке" Она трясла голову, стараясь вытрясти эти мысли. "У вас родился больной ребёнок. Нам очень жаль". Она уже схватилась за волосы, но словно бесы шептали ей все на ухо. "Данный абонент не отвечает. Пожалуйста, перезвоните позже". Сложно в ужасе, она выбежала из комнаты, выключив свет, и вбежала в кухню. Теперь её терзал страх. Быть может с этого прошло не так много времени, поэтому ей так плохо? Быть может это её отпустит? Она сможет нормально жить, несмотря на то, что они были для неё всем в этом мире? Мире, который представлял собой лишь их квартиру, школу и дорогу туда и обратно. Мерзкое, словно прилипающее к коже изнутри, ощущение грязи, тоски и убивающей изнутри невыносимой грусти снова начало её переваривать. Ей казалось, словно все вокруг стало... Мерзким. Как еда, оставленная в холодильнике и впитавшая его запах, такой сырой и невыносимо тяжёлый. Она села за стол, потеряв всякую энергию. Что-то словно нависло над ней. Что-то чёрное, чернее чем мгла, и высовывающее из неё энергию. Ей казалось, что она медленно умирает. Она ощущала скорую смерть, и она боялась. Она так истерично этого боялась и от этого ей казалось, словно смерть идёт к ней ещё быстрее. С каждой такой мыслью её уносило все дальше и дальше в пучину скользкого страха, который так парализовал её тело, что она не могла ни издать звука, ни пошевелиться. Но она хотела. Она хотела прекратить это все. Прекратить чувствовать, но одновременно она это этого боялась. Она слышала, что молитва помогает от страха и начала усиленно мысленно молиться, почти выкрикивая молитвы в своей кипящей голове. Какого же было её потрясение, окатившее её ледяной водой, когда её молитвы стали совсем не слышны из-за нарастающего страха. Её единственное средство, ей не помогало. Казалось, что может быть страшнее смерти? Думаю, это жизнь N, из города NN. Ни копейки в кармане, жизнь в грязи, тоске и липком страхе. Нет ничего, что заставило бы улыбнуться, а единственная дорогая ей вещь - заставляет впадать в истерику и бояться. Но она тянет себя к освобождению. Неделя без еды, папины сигареты натощак. Скоро она узнает, что прекращение существования одного человека - не страшно. Скоро N станет свободной, ведь она отпустит вещь, которая страшнее смерти. Она отпустит одиночество.