Городская площадь

      На городской площади было непривычно многолюдно: маленький живописный городок посетила передвижная ярмарка, и жители торопились если не купить диковинные товары, которых было не сыскать в местных лавках и магазинчиках, то хотя бы на них посмотреть и потрогать, а заодно, как говорится, и себя показать.       Когда надоедало бродить вдоль лотков, тележек и фургонов, посетители останавливались, чтобы поглазеть на выступление нескольких уличных артистов, кочевавших по городам и весям вместе с ярмаркой. На глазах изумленных зрителей седовласый фокусник доставал из шляпы разноцветные лоскутки и живых голубей. О чем-то смешно спорили над ширмой на потеху весело галдящей детворе две ярко раскрашенные тряпичные куклы, управляемые невидимым кукловодом.       А чуть поодаль еще совсем юный паренек показывал окружившей его кучке праздношатающегося люда чудеса жонглирования и эквилибристики. Он ловко подбрасывал в воздух и так же ловко ловил разнообразные предметы, которые ему подавал помощник — мужчина старше и гораздо крупнее телом, который мрачной физиономией и громоздкой фигурой составлял разительный контраст с легкостью и приветливостью своего молодого спутника. С его помощью жонглер одновременно выполнял весьма отчаянные акробатические упражнения и различные сальто, используя в качестве опоры согнутые колени или сложенные вместе ладони мужчины, а пару раз даже сделал стойку на его могучих плечах, подхваченный отработанными движениями. При этом юноша не прекращал уверенно жонглировать разноцветными шариками и булавами, и к удивлению и восторгу разношерстной толпы он ни разу не оступился и не выронил из рук реквизит.       Но не только высокое мастерство исполнения трюков притягивало взгляды к жонглеру. Соблазнительная гибкость худого тела юноши, которую не смогли скрыть мешковатые полотняные штаны и такая же рубаха, его очаровательная белозубая улыбка, озорной взгляд больших темных глаз, блуждавший по толпе зрителей, загорелая кожа мягкого бронзового оттенка и черный шелк кудрей, выдававшие в нем обладателя горячих южных кровей, — все это не могло не привлечь к нему внимания.       Один из таких взглядов, особенно оценивающих и жадных, принадлежал богато одетому и весьма привлекательному господину средних лет, который сидел за столиком расположенного тут же на площади уличного кафе и попивал кофе, вальяжно развалившись в плетеном кресле. И сей господин не особо тщился скрыть от кого-то нескромность своего внимания. Наоборот, его глаза неотрывно следили за каждым движением юноши: дюйм за дюймом он словно ощупывал взглядом тонкую фигурку и красивое лицо с правильными чертами, оценивая изящность манипуляций и соблазнительность жестов.       Когда представление окончилось, юноша грациозно поклонился зрителям, бросил последний использованный им реквизит помощнику, а сам лихо подхватил с его головы огромную кепку, чтобы пройтись с ней мимо образовавших кружок зрителей и получить с них оплату за свой труд, талант и, бесспорно, красоту. В кепку со всех сторон посыпались со звоном монетки — публика оказалась весьма щедрой на мелочь, которой в итоге могло не хватить даже на скромный ужин, но юноша все равно одаривал любого искренней улыбкой в ответ. Такова судьба уличных артистов — улыбаться каждому, кто соизволил кинуть тебе хоть что-то из завалявшихся в карманах медяков.       Господин за столиком подозвал к себе жестом ошивавшегося без дела мелкого оборванца, вложил в его чумазую ладошку серебряную монету и что-то тихо сказал, указав в сторону юноши-жонглера. Он вручил мальчонке довольно крупную купюру, и внимательно проследил, чтобы тот никуда с ней не улизнул, а доставил тому, кому она предназначалась, и непременно передал на словах предложение щедрого господина. В том, что это предложение будет принято юным прелестником, господин не сомневался.       И действительно: выслушав маленького гонца, юноша задорно взъерошил его и без того торчавшие во все стороны спутанные вихры, выудил из недр кепки пару монеток и бросил мальчику. Потом обернулся к своему помощнику, что-то сказал ему на незнакомом языке и направился к столику кафе.       — Тот бойкий мальчуган сказал, что вы хотите поговорить со мной, — произнес юноша, без лишних церемоний разваливаясь в таком же плетеном кресле напротив господина. Свою изрядно потрепанную и засаленную ношу, издавшую характерное звяканье, он небрежно кинул на столик. — О чем?       В речи юноши можно было без труда уловить южный акцент — этот певучий страстный язык был распространен на побережье, где кожа, лишенная загара, была такой же редкостью, как сам юноша с его томной красотой здесь, среди бледнолицых жителей севера — словно яркая экзотическая птица в мрачных серых стенах древнего замка.       — Позволите угостить вас чем-нибудь? — спросил господин, кинув неприязненный взгляд на кепку. — И узнать ваше имя.       — Лука, — ответил юноша и звонко щелкнул пальцами, подзывая официанта. — Кофе по-турецки.       — Приятно познакомиться, Лука. Меня зовут Вильгельм Август Хоффман, барон фон Краузе, — произнес господин и замолчал, подивившись, сколь нелепо прозвучал сейчас его титул здесь — посреди запруженной простым людом маленькой площади захудалого городишки. Он тут же пожалел, что не назвал только имя, но решил — пусть этот юнец знает, что имеет дело не с простым смертным.       Но Лука без труда уловил душевные метания высокородного собеседника. Он с видимым предвкушением отхлебнул исходивший паром напиток из поднесенной ему чашки, но поморщился от дрянного вкуса и поставил чашку обратно на блюдце. Потом, лукаво стрельнув глазами в барона, нахально улыбнулся и спросил:       — Что могло понадобиться барону Вильгельму фон Краузе от уличного артиста без роду и племени?       — Что же, будучи человеком деловым, не вижу смысла ходить вокруг да около. Я хочу, чтобы вы составили мне компанию в моем дальнейшем путешествии по континенту, а после возвращения поселились со мной в моем поместье. Разумеется, полное ваше содержание за мой счет, и, само собой, за вполне определенные услуги с вашей стороны.       Едва дослушав барона, юноша громко присвистнул, произнес на своем диалекте какое-то короткое, но звучное слово и продолжил уже на понятном собеседнику языке:       — Вот это да! Вы озадачили меня, господин барон. Неужели не опасаетесь того, что я могу согласиться лишь для вида, а при первом же удобном случае перережу вам глотку и ограблю?       — Не обольщайтесь, юноша, я буду бдителен, — заявил в ответ Вильгельм. — Только стоит ли моя жизнь того, чтобы удовлетвориться малым и взять на душу грех смертоубийства, если, сохранив ее и приняв мое предложение, вы можете получить всё — и деньги, и удовольствия?       — И то правда, — согласился Лука. — А чем еще я буду заниматься в вашем поместье, разумеется, помимо оказания вам определенных услуг?       — Всем, чем пожелаете, — ответил Вильгельм и позволил себе довольную ухмылку, решив, что согласие юноши уже у него в кармане.       Он поднял руку, обтянутую тонкой кожей перчатки, и начал загибать пальцы, вторя своим словам:       — Охота, званые ужины, балы. Карты, шахматы или бильярд, если вы азартны и питаете страсть к играм. Хотите развлекаться — развлекайтесь, предпочитаете проводить время за книгой — моя библиотека к вашим услугам. Кроме того, вы сможете бывать в самом высшем обществе в качестве моего сопровождающего. Скажем, дальнего родственника, оказавшегося на моем попечении.       — И вы не погнушаетесь выйти в свет в сопровождении неотесанного деревенщины? — с той же неприкрытой издевкой задал очередной вопрос юноша.       — Полноте, очевидно же, что вы не только прекрасно воспитаны, но и умны. Или ловко притворяетесь, — ответил барон. — Чересчур изысканные манеры сейчас не в моде.       — Но ведь в этом вашем высшем обществе все и так будут знать, кем я вам прихожусь, — хитро прищурившись, сказал Лука, разом пошатнув в Вильгельме уверенность в грядущей виктории.       — Опасаетесь недвусмысленных слухов? Тайных или явных насмешек? Косых взглядов? — Поспешно произнес он в надежде немедленно развеять даже малейшие сомнения юноши, если таковые зародились. — Поверьте, всем на это глубоко плевать. Никто не посмеет сотворить подобного в ваш адрес в моем присутствии!       — Ничто из перечисленного вами меня не пугает даже в отсутствии столь могущественного покровителя, каким вы могли бы стать. Но ваше предложение мне неинтересно, и я вынужден его отклонить.       С этими словами Лука выпрямился в кресле, намереваясь встать, но барон настойчивым жестом остановил его.       — Но почему? — спросил он.       В ответ юноша лишь пожал плечами и улыбнулся так, что стрела этой улыбки метко вонзилась Вильгельму прямо в сердце. Мелькнула безумная мысль: уж не влюбился ли он ненароком в этого нахального юнца? Но барон поспешил прогнать ее прочь.       — Неужели вам по вкусу жизнь, которую вы сейчас ведете? Нищета, голод, скитания? Фиглярство на потеху публике? — воскликнул он. — Или, может быть, вам нравится, как это животное в человеческом обличье вожделеет вас? Каким откровенным взглядом на вас смотрит, как прикасается своими грубыми лапищами. Его похоть мне понятна, но она просто отвратительна! Вы и этот человек… Это выше моего понимания. Ваша красота и грация божественны. Вы достойны лучшего, а не этой тупой скотины.       В ответ Лука заразительно рассмеялся и обернулся на своего спутника, который уже давно покончил со сборами немудреного реквизита и сейчас терпеливо стоял в ожидании напарника, уставившись себе под ноги, словно кроме сбитых носков собственных пыльных ботинок ничто вокруг не могло привлечь его внимания. Потом юноша перевел свой жгучий взгляд снова на барона, который от избытка нахлынувших эмоций, от негодования или же от отчаяния раскраснелся и тяжело дышал, подавшись вперед в кресле.       — Лучшего — это вас, например? — сквозь смех спросил Лука. — Вы правы, Жака не назовешь утонченным человеком. Его желания, в том числе похоть, весьма прямолинейны — за словом он в карман не полезет, да и руки может распустить. Но, видите ли, с ним я свободен в выборе сказать «да» или «нет». И что бы вы ни думали о нем, Жак примет и мой ответ, и мою волю. Свобода — вот то, что я ценю превыше всего остального. Многим более золотых прутьев самой роскошной клетки. А с вами, боюсь, этой свободы я буду лишен.       — Прошу вас, хорошо подумайте, от чего вы отказываетесь! — Вильгельм почти взмолился. Он прекрасно осознавал, что эти жалкие мольбы заставляют его низко пасть в глазах какого-то уличного фигляра, но остановить свое падение барон был уже не в силах. — Я задержусь в этом городке еще на пару дней…       — В таком случае приходите завтра на наше представление. Или прощайте навсегда.       Лука встал, выгреб из кепки пригоршню мелочи и оставил на столике рядом с почти нетронутым остывшим кофе.       — Завтра я повторю вам свое предложение слово в слово! — вскричал в сердцах Вильгельм. — И послезавтра тоже.       — Мой ответ будет таким, как сегодня. Слово в слово, — ответил юноша.       Вильгельм мог бы поклясться чем угодно, что успел заметить жалость, промелькнувшую в темном бархате взгляда Луки, и тень снисхождения в его мучительно прекрасной улыбке перед тем, как юноша повернулся к нему спиной, чтобы уйти прочь и присоединиться к своему спутнику.