Идеализация

Азулин не сумашедший, это всё лишь жестокость, дурость. Помпон хотел накрыть свои уши лапами каждый раз, как слышал эти бредни от прохожих, но всякий раз, останавливал себя, будто желая вдохнуть глоток правды, в том океане идеализации. ... Лапа нежно поглаживала протоптанную траву, казалось, на каждом сантиметре этой земли прошла чья-то нога в тяжеленных берцах, в лучшем случае, одним солдатом. Ощущая эту жёсткую листву, на ум приходит лишь мягкая голубая шерсть, жёсткой личности, что ошивалась со своим отрядом за забором, давая Помпону редкую возможность, полюбоваться парнем в удушающей белой футболке. Считая каждую секунду, Помпон мог одновременно с этим рассматривать каждый сантиметр голубой шерсти, каждое движение Азулина, каждый его косой взгляд, что так остро смотрел то на берёзового медведя, чья миловидная внешность в корни не шла к его жёсткой участи, то на медведя с жёлтой шерстью, которая уже успела впитать в себя запах одних и тех же сигарет. Взгляд его был таким неприятным, жутким, что многим мог запомниться. Эти глазницы, в ярости могли уменьшиться до точек, и даже яркая краска, самого яркого и приятного цвета, не смогла скрыть эти мешки под глазами, каждая морщина, могла показать степень его раздражённости. Помпон мог поклясться. Он смотрел на внешность, не более того. Неужели и внешность могла затмить собой все те отвратительные слухи, которые разносились по корпусу каждый день, как будто Помпон мог слушать каждый. Правда могла? Он настолько глуп и безнадёжен? Не верилось. Взгляд не переводился от Азулина, это сводит Помпона с ума, отвлекает его. Появлялось желание стереть голубого с лица земли, слишком ярко он существовал, в глазах Кабо. В очередной раз, появилась редкая возможность глянуть в его сторону, выбора у того не было. Заинтересованный взгляд, будто как в первый раз, как он увидел его с другими отрядами, слушая отвратительную лекцию о том, как их жизнь тут не имеет ценности, перекрывая это всё плёнкой надежды, надежды на то, что они погибнут тут не зря. Засмотревшись в ноги, его вдруг передёргивает от чужого крика, крика Азулина. Застыв на месте, он ждёт своей своеобразной казни, того самого, злобного взгляда. Создавая вокруг себя толпы заинтересованных лиц, новые темы для обсуждения тех лицемеров, которые не осуждают, но будут обсуждать. Что он кричал? Помпон так и не понял. Этот вопрос всё и глушил, глушил все возможные звуки, которые, казалось, должны моментально доноситься до ушей золотистого. Азулин раздражено повернулся назад, под упрёки сержанта, выполняющего роль няньки, но не обучающего. Дернувшись назад, Помпон скрылся за ближайшим зданием, даже если от злости и недопонимания Азулина остался лишь звук, и желание посмотреть в фиолетовые глаза того засранца, который смеет разглядывать его из под тишка, наверное, подмечая для себя его странное агрессивное поведение. Что угодно, но наверняка что-то связанное с тем, что он должен слышать каждый день, как самый громкий крик, смелую фразу прямо у уха. Куда ему себя деть он не знал, оставалось лишь продолжать выполнять множество ролей помощника, дабы не получить выговор от тех, что высокомерно стояли выше по званию. Очень долгий день, страшный день, его можно было назвать днём в страхе, будто он сейчас не в безопасности, а на бойне с единорогами, вооружённый острым маленьким ножиком. Пока облака сгущались, небо меняло свой окрас, и едва ли были слышны радостные визги уставших армейцев. Пропуская толпы, Помпон отошёл в сторону, спрятавшись к углу стенки лилового здания. Один за другим, на ватных ногах, каждый как заочно шёл в свой корпус, мечтая упасть на маленькую койку. Помпону не помогло даже такое укромное место, ведь один ярко голубой комок шерсти, такой желанной, заметил наглеца, стоило лишь подойти ближе, как мятый берет цеплял взгляд. Помпон попятился назад. – куда съебываешь? – Азулин выбился из толпы, что как поток воды направлялись по одному и тому же направлению. – никуда, я – ноги сами по себе шли назад, заводя того что в форме всё дальше в глубь подворотни. – значит как постоянно глазеть мне в спину ума хватает, а как оправдываться на ум ничего не приходит? – ещё чуть-чуть, и он полезет его пиздить. В голове крутились заумные, и в тоже время глупые ответки как: у тебя глаза на затылке? – но он и сам не собирается говорить что-то на подобии. – прости пожалуйста! Я не в том смысле, о котором ты мог подумать, – на миг у Азулина начали появляться те самые разные смысли, о которых он должен был подумать. – ты о чем сейчас? Я знаю, что ты меня обсуждаешь в своих путаных мыслях! – конечности потянулись к золотистой тушке, хватая того за бордовую ткань, впечатывая в злополучною стену. На секунду тот отвлекся, уж больно нежными были эти захваты чужих лап за его запястье, так жалобно они молили его не трогать, быстрее рта самого Помпона. – я тебя не осуждаю.. – ещё одно препятствие, которое останавливало Азулина от быстрого замаха. Голубая морда была все ближе к золотистой, сокращая те безопасные сантиметры, что у них были, ещё чуть ближе, и Помпон с нервоза выпустил острые коготки, впившись в чужие запястья. Азулин нахмурился, оставляя на своём лице лишь будоражащий острый взгляд, что так щедро был подарен новой личности. Кинув золотистого на землю, нависнув над ним, в небольшом эхе начали слышаться звонкие и жёсткие удары, лишь в морду, а так же, подавленные крики. Помпон был в панике, было больно даже пытаться перехватывать чужие удары, а блокировать, закрываясь собственными руками, было ещё больнее. Берёт упал на землю, среагировав, у Помпона всё-же получилось схватить чужие кулаки, из-за чего Азулин казался всё агрессивнее. – это были взгляды восхищения. – наконец, выдавил тот, стоило сказать об этом раньше, возможно, этого можно было избежать. Так грубо говоря эти слова, Помпон был ужасно смущён, сердце билось слишком сильно, глаза его бегали, но желание задействовать весь тот адреналин, который копился в нём ещё с ясного солнечного дня, на чужой морде, увы, не было. – пиздишь, – не верилось, что кто-то мог оставаться при такой позиции, будучи избитым. Не верилось, что кто-то мог им восхищаться, всё ещё принимать его сторону. Голубые глаза треугольником бегали по чужой морде, пока Азулин не почуял запах до боли знакомых сигарет, и не успев отойти, получил пинок от Коко, заставляя слезть с бедняги. Азулин не поворачивался на агрессивные расспросы Коко, скрывая своё смущение, дабы никто не увидел. Помпон ещё надолго запомнит тот ракурс, который казалось, был ему так не обходим, но так же он никогда не забудит быстрые замахи, которые успели разглядеть его бегающие глазки. Каждый день этот момент будоражил что-то внутри.