our melody lines overlap.

      Пальцы Ивана танцуют на черно-белых клавишах перед ним, стараясь приспособиться к крещендо, пока его глаза бегают по нотному листу. Он читает музыкальные ноты так же легко, как дышит, и задерживает дыхание, когда принимается за самую сложную часть произведения. Отрываясь от листа перед ним, парень закрывает глаза и позволяет самой музыке управлять его пальцами. Та становится интенсивнее, некоторые клавиши звучат резче, чем другие, ноты разлетаются повсюду, и он представляет, как безумное сумасшествие буквально обрушивается на него. По мере того, как нарастание композиции достигает пика, парень позволяет себе жать на клавиши все сильнее и сильнее, и все, что ему остается, — это последняя нота, когда… он ошибается на си-бемоль.       Иван выдыхает, его глаза распахиваются. У него хватает ума стукнуть пальцами по клавишам рояля (кому вообще нужно учить Ночной Гаспар? точно не ему), когда он слышит робкий хлопок.       — Это самая сложная пьеса Равеля, верно? — спрашивает седовласый юноша, когда Иван поднимает взгляд. Он ошеломленно молчит, когда видит красоту представшего пред ним паренька. Боже, может быть, Морис не так уж и плох, в конце концов. — Gaspard… de la nuit?       — Да, — отвечает Иван и прочищает горло. — Да, это она.       Он предполагал, что будет один в школьной музыкальной комнате. Впрочем, подобное случалось редко, так как это был обед…       — Это звучало действительно хорошо, — комплимент прозвучал неуверенно, но Иван все равно его принял. Он понимает, что юноша стесняется. Большинству парней не нравится делать людям такие откровенные комплименты.       — Спасибо, — улыбается Иван. Еще какое-то время они просто… стоят. Иван, потому что он все еще немного раздражен из-за своего беспорядка, а другой парень… потому что он просто не двигается.       Он хочет, чтобы Иван научил его играть? Он был бы не против этого: этот парень действительно милый.       — Ты хочешь, чтобы я научил тебя? — предлагает Иван.       — Ты… что? — глаза парня расширились.       — Научу тебя. Играть, — темновласый наклоняет голову набок.       — О! — он говорит так, как будто только что получил то, чего и правда хотел. —… Я не против этой идеи, — он улыбнулся во все зубы, и стал пробираться, чтобы сесть рядом с Иваном на скамейку. Благодаря своим размерам они плотно прилегают друг к другу. Иван чувствует, как слегка алеют его щеки.       — Я Тилль, — представляется, наконец, парень.       — Я Иван, — Иван улыбается: почему-то ему кажется, что они хорошо поладят.       Они провели их первый совместный обеденный перерыв, учась читать ноты: в конце концов, их чтение — важный навык. К счастью, Тилль довольно легко подхватил это.       — Ха, а ты довольно быстро схватываешь это для новичка, Тилль.       — Знаешь, ты можешь просто сказать, что я гений.       — Хм… Не знаю. Ты не совсем соответствуешь всем требованиям, чтобы быть гением.       — Кто сказал?       — Я, конечно же. Кто еще здесь гений?       — Это только пока что.       — О? Это что, вызов? И это в первый день наших уроков!       — Я заставлю тебя забрать свои слова обратно, придурок.       Затем они проводят следующие несколько уроков (все также в обеденное время), на практике применяя ноты, играя на пианино.       — Нет, Тилль, левее. Еще левее. Еще… О, боже… сюда.       — Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Это звучит точно так же.       — Ты что, глухой? Это даже близко не       похоже! — Признайся, ты просто хотел держать меня за руку.       — Я? Или это ты намеренно играешь не ту ноту, чтобы я мог держать тебя за руку?       Затем пошли гаммы. Их Тилль ненавидел всем своим сердцем.       — В чем вообще их смысл?!       — Предполагается, что это научит тебя быстрее двигать руками и познакомит с названиями нот. А теперь слушай и перестань пялиться на меня.       — Не могу, слишком занят, любуясь твоим красивым лицом. Эй, кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты похож на ночное небо?       — Почему?       — Потому что перхоть, усеивающая твои волосы, выглядит как… подожди, Иван, прости! Я шучу, прояви милосер… — ему не удаётся договорить, ведь его заставили залиться смехом от щекотки.       И вскоре после этого они добрались до пьес. Они идут в довольно быстром темпе, но, к счастью Тилля, его очень легко учить.       — Почему мы все еще застряли на детских стишках?       — Может быть, потому, что твои навыки все еще на уровне детского сада.       — Ты злой. Компетентность учителя напрямую влияет на результаты ученика, знаешь ли!       — Ты хочешь сказать, что я не компетентен?       — Эй, Иван, послушай, я пошутил. Пожалуйста, не щекочи меня! А-а-а-а.!       И теперь Тилль на том уровне, когда он может играть наравне с Иваном. Прямо как сейчас.       Иван улыбается, когда слышит простую мелодию Тилля, играющего начало Twinkle Twinkle Little Star. Это была несложная мелодия, но ему удалось сыграть ее менее жестко и более плавно. Вскоре к нему присоединяется Иван, местами подыгрывая, улыбаясь про себя, слушая, как перекрываются обе их линии мелодий. Ему нравится видеть свои тонкие пальцы рядом с более мозолистыми пальцами Тилля — это было явно эффектом спорта. Такое ощущение, что они вместе танцуют на клавишах пианино.       — Мерцай, мерцай, маленькая звездочка, — голос Тилля разрывает безмятежную тишину, подпевая пьесе, — Как мне интересно, кто же ты, — его голос немного грубоватый, глубокий, но он оставил свою привычную агрессию, звуча мягче, что идеально подходит для детского стишка.       — Так высоко над миром, — подпевает Иван в следующей строке, и он ощущает себя немного глупо, чувствуя себя таким счастливым, напевая глупый детский стишок. — Как бриллиант в небе.       Они продолжают так петь, абсолютно довольные собой.       Вскоре их встречи в музыкальной комнате за обедом касаются не столько уроков игры на фортепиано, сколько друг друга.       Они начинают приносить с собой обеды и едят, прислонившись крест-накрест к стенам окон, пока весенний воздух проникает в комнату. Они слышат обеденный хаос; будучи достаточно далеко и высоко от него, его можно считать приятным дополнением к школьной атмосфере.       — Вау, твой обед выглядит потрясающе, — комментирует Тилль, когда Иван открывает свой ланч-бокс, и он застенчиво наклоняет голову. — Твоя девушка делает это?       — А, чего? Какая девушка? — Иван хмурится. — У меня нет девушки. Я сделал это сам.       — О! Я просто, знаешь, предположил, потому что это выглядело красиво и все такое… — Тилль быстро ответил, и это звучало как… облегчение?       — Пфт, ты что, ревнуешь? — Иван смеется, используя палочки для еды, чтобы подцепить немного риса. — Шучу. Я могу сделать и для тебя, если хочешь.       — Чувак, — Иван оглядывается, и Тиллю кажется, что тот почти покраснел. — Ты, типо, прямо сейчас полностью вел себя как девчонка.       — Ты отвратителен! — Иван смеется. — Ты что, думаешь, я такой: «О, Тилль, давай сбежим в закат с этими обедами, которые я предлагаю тебе приготовить!»       Они оба смеются над этим.       (Они оба также игнорируют свой двойной румянец и то, как их сердца начали биться быстрее.)       Так проходят месяцы, когда они вдвоем обедают в музыкальной комнате. Была весна, когда они впервые встретились. Сейчас уже зима.       Иван мчится по двору, снег усеивает его черные волосы и куртку. Он опаздывает примерно на 20 минут из-за собрания в школьном совете, которое длилось дольше, чем он думал, поэтому он торопится изо всех сил. Поднимаясь по лестнице и стараясь не бежать, вместо этого переходя на быстрый шаг, он мчится к музыкальной комнате.       Дальше по коридору он слышит отголоски этюда Op. 4 № 4 Шопена. Техника звучала потрясающе, и он почти отчетливо видит пальцы игрока, танцующего, чтобы сыграть пьесу. Это было прекрасно, и он почти чувствует пламенную индивидуальность игрока, просвечивающую сквозь то, как они сыграли и без того мелодичное безумие пьесы.       Он… Кто играет?       Иван открывает дверь, и его встречает никто иной, как Тилль, во всей его красе. Он играет сложную пьесу, как будто он дышит — и у него даже не было с собой нотного листа. Он играет полностью на мышечной памяти!       Иван позволяет ему закончить и наблюдает, как седовласый уходит с еле заметным довольным видом, прежде чем открыть глаза, что расширяются при виде Ивана. Тот же просто поднимает бровь.       — Так, что? — говорит он, закрывая дверь и скрещивая руки. — Ты собирался сказать мне, что уже знаешь, как играть, или.?       —… Я научился играть это между нашими уроками? — даже Тилль съеживается от неумелой лжи. Иван продолжает выглядеть невозмутимым. — Или нет, — Тилль немного перебирает пальцами, прежде чем продолжить: — Я уже знал, как играть…       — И ты позволяешь мне учить тебя с нуля, потому что…? — поддалкивает Иван Тилля. Он выслушает его. В конце концов, Иван, может быть, находит другого слишком милым, чтобы злиться.       — Потому что… Я хотел пригласить тебя на свидание? — Тилль спрашивает, как будто он не уверен. Затем он качает головой и встает со скамейки. — Да. Потому что я хотел пригласить тебя на свидание. И мы не были близки, так что у меня действительно не было шансов. Когда ты предложил научить меня, я просто воспользовался шансом стать ближе.       — О… — Иван замирает. Он уверен, что может быть компактным обогревателем благодаря тому, как сильно горят его щеки. Да он мог бы сделать рекламу! Что-то вроде: «Холодно от зимы? Не волнуйся! Красный Иван здесь, чтобы согреть вас его явным смущением!»       —Да. О, — у Тилля, к счастью, все еще есть дух, чтобы фыркать и смеяться.       —…Тогда пригласи меня на свидание.       —Ха—?       — Ты оглох? Я думал, что научил тебя чему-то лучшему. Я сказал: тогда пригласи меня на свидание.       Они оба смотрят друг на друга, будучи с одинаково красными лицами.       Затем, Тилль шагает вперед. Он не отступает, продолжая приближаться, пока они не оказываются лицом к лицу.       Он гладит щеки Ивана, а затем вытирает пыль с его волос.       — Кто-нибудь когда-нибудь говорил, что твои волосы похожи на ночное небо? — Тилль ухмыляется.       Иван фыркает. Конечно, Тилль такой болван.       — Почему?       — Потому что снежинки похожи на звезды, а твои волосы — темная пустота. Но это было бы несправедливо. Потому что ты звезда, а не снежинки. То, как ты смеешься, как улыбаешься, как готовишь мне обед, держишь меня за руку, чтобы научить ноте, которую я уже знаю, и то, как ты поешь вместе со мной детские стишки и выглядишь таким легкомысленным и счастливым от этого. Ты блестящий.       Иван уверен, что краснее этого он уже не покраснеет никогда.       — И я хочу быть с тобой. Ты не пойдешь со мной на свидание?       — …Кто научил тебя быть таким тупицей? —Иван бормочет, а его щеки все еще удерживает Тилль.       — Может быть, ты слишком сильно влияешь на меня.       — Ничего подобного.       — Правда?       — Действительно. А если это и так, тебе придется к этому привыкнуть.       — Хм? И это то «да», которое я слышу?       — Я не понимаю, что не так.       — Но я хочу услышать это напрямую.       — Хм… Может быть, тебе придется сначала поцеловать меня, чтобы услышать «да».       — Целоваться перед свиданием? Скандал!       Иван смеется, но в отместку хлопает Тилла по щекам.       — Просто поцелуй меня, идиот. Обед подходит к концу.       И, можно сказать, что их линии мелодий вновь пересеклись между собой. За исключением того, что теперь они встретились напрямую. И это очень похоже на поцелуй, которым они делятся сейчас.       И на поцелуи в будущем.