О чём молчат цинсинь

      Иногда, когда карма особенно сильно давила на него, Сяо с трудом мог проснуться. И, не имея возможности выбраться, он застревал в своих самых страшных кошмарах.       Он видел кровь на своих руках. Он наблюдал, как Якши сходят с ума. Он безуспешно тянул руки к покидающему его божеству. Он убивал, убивал, убивал… А тени лишь смеялись, смеялись, смеялись.       О, эти тени точно знали, на что нужно давить. Они бесконечно нашёптывали ему, насколько он, — монстр, демон, убийца, — опасен для самых близких людей. Они обвиняли его вновь и вновь, принимая облики умерших. Они плакали: «Зачем ты убил меня?!» — и тут же вцеплялись ему в глотку крючковатыми пальцами. И душили, душили, душили…       Сяо захлёбывался. Буквально тонул в крови, — в чужой крови. Сяо мечтал, чтобы это прекратилось. Даже если это означало больше никогда не очнуться.       — Сяо! — раздался голос, звучащий надрывно, сломленно.       Сяо не знал, почему, но что-то было неправильно. Этот голос не должен был звучать так. Он должен быть радостным и звонким, с мелодичными переливами, — каким угодно, но только не таким отчаянным.       Пробуждение было тяжёлым. Однако в реальности его встретили нежные руки, бережно сжимающие в объятиях, приятно щекочущие шею золотистые локоны и тонкий запах цинсинь, разносимый по всему Заоблачному Пределу тёплым весенним ветром.       — Всё хорошо, — успокаивающе прошептал Адепт, осторожно обнимая дрожащую Люмин в ответ.       И он не врал. Ведь рядом с ней всё действительно становилось хорошо.