Я хочу увидеть свет

- Вот уж нет. Нет-нет-нет. Я не буду. Текилу – не буду, - Сан сидел в старом, обшарпанном, донельзя продавленном кресле и вытягивал рукава своей тёмно-синей водолазки, что бы спрятать и согреть, насколько это возможно, озябшие пальцы рук. – И закрой окно, в самом деле! Бабкин обосновался на диване, тоже видавшим лучшие виды, и сосредоточенно перебирал гитарные струны. - Почему это не будешь? Будешь. Сам закрой. - Потому что из-за неё я в прошлый раз пол ночи с унитазом обнимался. Так ведь это ты его открыл, какого чёрта?! - Это не из-за неё. Из-за травы, наверно. Я говорил, что она какая-то мутная была. Блядь, Сан, ты не видишь, что ли, что я занят?! - Ах, трава… возможно… Андрей попробовал натянуть подол кофты на колени – не вышло. Ну, ладно. Он еле-еле выбрался из скрипучей трёхногой развалюхи и нехотя поплёлся к окну. В раскрытую форточку вместе с северным ветром залетали колючие снежинки. Сан встал на цыпочки и зачерпнул пригоршню снега, который намело на широкую оконную раму. - Занят, говоришь? – В один прыжок он преодолел расстояние от окна до дивана и мигом засунул снег Бабкину за шиворот. - А-ха-ха! - А-а!!! Сан! Мать твою!! Сука!!! Холодно!!! - Ха-ха-ха! Счастью Сана не было предела. Он ловко увернулся от пытающихся его поймать рук, и, крича во всё горло «Если хочешь быть здоров – закаляйся!» убежал на кухню. Вечерело. POV Sun У нас было: две гитары, губная гармошка, пара оранжевых маракасов, бутылка текилы, банка мороженой черешни, лимоны, две пачки сигарет, пакет травы и шесть банок светлого пива. Я знал, что рано или поздно мы перейдём и на эту дрянь. Ночь вплотную подбиралась к оконным стёклам и заглядывала к нам на кухню. Я насобирал по шкафам около десятка разнокалиберных свечек и одну за другой поджигал их и ставил на подоконник. В чёрном стекле закачались мерцающие отражения пламени. - Андрюха, ну ты опять, блин! С них же парафин накапает, весь подоконник нахуй зальёт! Серёга сидит на высоком барном стуле, скрючившись в три погибели и, как всегда, что-то тихо наигрывает. Струны звенят. Мне хорошо. Мы уже выпили по две стопки, нам лениво и спокойно, мои мысли похожи на неторопливые облачка. На зифирки в какао. Я беру со стола маракас, и, хлопая им об колено, пою: - Сега, заткнись! Е-е-е! Ты заебал! О-о-о! Ну, парафин! Ла-ла-ла! Фиг ли делов? На-на-на!.. Он реагирует мгновенно. Слова ему не важны, он будто их и не слышал. Но он слышит ритм и мелодию. Он тут же подхватывает её и начинает ритмично дёргать струны. Какое-то время мы тянем эту тему, то ускоряя, то замедляя темп. Наконец, Серёга хлопает по струнам, заставляя их замолчать и, улыбаясь во весь рот, смотрит на меня. - Ништя-як! - А то! - Надо запомнить! - Полюбас! - Наливай! - Есть, сэр! Едва мы успеваем выпить по стопке, как звонит стационарный телефон. В этой квартире ничто не блещет новизной, но телефон – это особая история. Он года пятидесятого выпуска, чёрный, тяжёлый, со скрипучим диском и таким громким звонком, что мёртвого разбудит. Серёга хватает и прижимает её ухом к плечу. - Смольный! Вас слушают! Говорите, ёпта! Васька, ты?! А-ха-ха! Ты когда приехал? А? Ни хера не слышу! Он морщится и неистово трясёт телефонной трубкой. Я знаю, что в ней отходят какие-то контакты. - А?! Вчера? Понятно! Ясно, говорю! Нет, мы не дома. На Ямайке, ясен перец! А? Чё? Автоответчик это! Ха-ха-х! Что? Да где ему быть, тут торчит! Сейчас спрошу! Он оборачивается ко мне, и я уже заранее знаю, что он скажет. - Саныч, тут Васян приехал, в гости просится. Я саркастически выгибаю бровь и скрещиваю руки на груди. Вот тебе и пожалуйста. Приехали, блять. Творческий вечер в очередной раз перерастает в стихийную дринк-пати. Нет, я не против, я за любой кипишь кроме голодовки, но песни? Сколько можно тянуть резину? Уже три месяца балду пинаем. - Сан, ну ты как? Я упорно молчу и смотрю в потолок. - Алё, Васька! А тёлки будут? Саныч, слышишь, тёлки будут! Ну, ясен пень – с тёлками мы сразу альбом напишем! А то и два, чё нет-то? Да пошло оно всё... Я машу рукой и закуриваю сигарету. В конце концов, мне тоже не больше всех надо. Эх, Сега, Сега. - Алё, Вась, лады, пригоняйте! А когда? Через два часа? Мы уже всё выпьем к тому времени! Ладно, дружище, давай. Он, всё ещё улыбаясь, смотрит на меня. - Ты чё на меня смотришь как Ленин на буржуазию? Успеем мы всё! Всё сочиним, всё придумаем, мы же не дураки какие-нибудь! - Ну… я-то нет, а вот насчёт тебя… - Всё-всё, началось в колхозе утро! Может трубку мира, м? Я киваю. Почему бы и нет. Серёга проворно набивает маленькую трубку с длинным мундштуком марихуаной и протягивает её мне. Я чиркаю зажигалкой и вдыхаю горький дым. - Ну, как оно? - Пойдёт. Несколько минут мы курим, передавая трубку друг другу и наполняя комнату лёгким сизым дымом. Постепенно мой мозг обкладывает ватой, мне хочется петь, кричать, танцевать и обниматься. Я знаю, что это скоро пройдёт и наступит то спокойное умиротворённое состояние, в котором ко мне не раз приходила моя растаманская муза. Серёгу тоже прёт, это видно невооружённым взглядом. Он нежно обнимает гитару, играет, мы поём что-то из старенького, старательно выводя ноты. Я закрываю глаза и представляю себя на морском берегу… Солнце садится за горизонт, тонет в воде… Лёгкий бриз шевелит мои волосы… - Сан! Андрюха! Приём-приём! Вас вызывает Земля! - М? Что? - У тебя взгляд стеклянный! Ха-ха-ха! Я растираю щёки и уши руками и открываю банку пива. - Оу, оу, оу… дарлинг! А вам опять не поплохеет, случаем? - Нормально… - Слушай, что я тут накидал, пока ты был в астрале. - Валяй. Он берёт со стола смятую бумажку и, еле разбирая свои каракули при свете свеч, читает: - «Я больше не могу терпеть, Что ты в мирах своих витаешь, Моя душа не хочет петь, Ведь ты меня не понимаешь. Остановись, не уходи, В моей душе и сердце – пусто…» Вот. - И? Это всё что ли? - Не могу подобрать рифму к слову «пусто». Густо? Капуста? - Чё там, повтори. - «Остановись, не уходи, в моей душе и сердце – пусто…» Я глубокомысленно выдыхаю дым в потолок. - «Тяжёлый камень на груди, а сурикат – братан мангуста.» - Блядь, чё за бред?! Ха-ха-ха! - «Пусто-мангуста», шикарная рифма, дарю. - Иди ты в жопу, мангуст. Всё бы тебе прикалываться. - Моё дело - предложить. Он опять берёт гитару, а я – губную гармошку, мы импровизируем на ходу тут же забывая, что только что играли. Прошёл, наверно, час и мы благополучно наклюкались до безобразия. В слоях дыма, который плавает по кухне, можно повесить топор, молоток и пару гантелей. Текила в меня уже не лезла, в Серёгу, видимо, тоже. Наши импровизации приобрели черты настоящего безумства. Мы на ходу сочиняем стихи, не сходя с места переделываем их и ржём, как два коня. Как часто у меня бывает под травой – моё сознание как бы расслоилось. Одна его часть принимала участие в нашей вакханальной репетиции, а другая гоняла по кругу одни и те же мысли. Ни с кем и никогда мне не было так легко. Никто и никогда меня так не понимал. Мне нереально повезло, что я его встретил. Я никогда не прощу себе, если оттолкну его случайным взглядом или словом. Я никогда себе ничего не позволю. Сколько лет это всё длится? Пять? Шесть? Какая разница. Сколько женщин у него поменялось за это время? Я сбился со счёта. А для меня уже давно никого не существует, кроме… Мы заканчиваем очередную песню. На этот раз спокойную и лирическую. Он смотрит на меня странно внимательно, прямо в глаза. Я не могу отвести взгляда и моё сердце начинает колотиться неровно и глухо. Он откладывает гитару в сторону, встаёт со стула и шагает ко мне, улыбаясь, берёт меня за запястья. Ни слова не говоря приближает своё лицо к моему и я, не успев удивиться, ощущаю на своих губах его губы – тёплые, мягкие, осторожные. Я кладу ладонь на его затылок и не могу сдержать стон. - Саныч! Андрей! Косточка от черешни щёлкает меня по колену. Я открываю глаза и мгновенно понимаю, что всё это мне, конечно, привиделось. Расшалившееся воображение с помощью травы подложило мне свинью. Такое со мной уже бывало, но так реально – никогда. - Сан. Ты как? Тебе плохо, что ли? В его глазах неподдельное беспокойство. - Нет. Нормально. Всё окей. - А по тебе не скажешь… Звонок. Он бежит в коридор и грохочет дверным замком. Я выпиваю рюмку текилы и иду следом.