Rebel love song

Black Veil Brides — Rebel Love Song

Ничто не остановит нас, Нет, не в этот раз. Так вложи свою руку в мою, Сегодняшняя ночь наша. Это бунтарская песня о любви.

      Когда идет второй час концерта, мозг начинает отказывать, а сознание путается. Все, что остается в организме — адреналин, прогревающий кровь, да кипящая в жилах энергия.       Чонгук смахивает со лба промокшие волосы и стучит по барабанам усерднее, изо всех сил ударяя ногой по педали. Если бы не ушные мониторы, он уверен, что тут же оглох бы: от громкости музыки, разрывающей помещение, от мощности инструментов и криков толпы, которая без устали кричит их имена и подпевает всем песням.       Юнги — вот кто ведет за собой. Их группу, фанатов, их музыку…       Он стискивает ножку микрофона до побелевших костяшек, склоняет ее ближе к толпе и жмурится, когда особенно сильные чувства находят свой выход.       Он обожает песню о бунтарской любви, потому что она лучшее олицетворение того, что происходит между ним и Чонгуком. Юнги поет самозабвенно, тянет ноты до хрипоты и нисколько не чувствует усталости. Пот льется с него рекой, одежда липнет к изможденному телу, а он все поет и поет, иногда оборачиваясь через плечо.       Смотрит туда, где сидит он — альфа, пылающий адским огнем.       Чонгук мокрый с головы до ног. Длинные волосы лезут в глаза и клеятся к коже. Мерцающие огни стробоскопов рисуют узоры на медовом полотне, ползают тут и там, встречаясь с преградой белья от Кельвина Кляйна. Чонгук отдается мелодии, пропускает сквозь себя чарующий голос Юнги и сдается в повиновение этому сумасшедшему омеге. Юнги тот огонь, который разжег в нем пожар. Он и есть то полымя, в которое Чон без раздумий кидается.       До финала остаются считанные минуты. Песня о любви всегда в самом конце — Юнги важно то, как она будет исполнена. На последнем издыхании, с неуемной энергией, с бешеным взглядом и бурлящими чувствами. С дрожащими от перенапряжения руками, со сбитым дыханием и прерывающимся шепотом в брейкдауне.       Юнги нравится ставить точку именно этой песней, потому что тогда Чонгук становится особенно заведенным после концерта.       Он поет для него прямо на сцене: — Ничто не остановит нас, нет, не в этот раз.       И Чонгук верит, он доверчиво вкладывает руку в чужую и смело движется дальше, ибо с ним — как за каменной стеной.       Когда изможденные крики все еще слышатся за кулисами, Юнги хрипло смеется и льет воду себе на голову. Они отыграли очередной концерт, справились на ура, и ничто так не бодрит, как ощущение полной свободы. Не обращая внимания на лижущихся за спиной Тэхена и Чимина, Юнги медленно движется в сторону гримерки, потому что знает, чей взгляд прикован к спине.       Чонгук делает вид, что внимательно слушает Джина, изредка кивает, чтобы не показаться менеджеру бестактным, но все, что его интересует — это виляющая из стороны в сторону задница Мина да его мокрые волосы, которые тот без конца отбрасывает с лица.       — Снова трахаться пошли, — закатывает глаза Пак, когда дверь комнатушки захлопывается за барабанщиком. Тэхен смеется и обвивает талию Чимина крепче, присасываясь жадными губами к соленой шее. Ему нет дела, что происходит в гримерке — он хочет своего омегу так же сильно, как этого вожделеет любой альфа.       — Так поехали домой, и я трахну тебя в сто раз лучше, — рокочет Тэхен на ухо, мокро лизнув бархатистую щеку.       Чимин заливисто смеется и шагает за альфой, потому что согласен. Они вызывают одно такси на двоих, и просят водителя погромче включить песню их группы.       — Такой красивый, — Чонгук топчется в дверях, будто ожидая приглашения.       Юнги садится за столик, рассматривает мокрое лицо в зеркало и стирает воду салфеткой. Его начинает морозить из-за промокшей одежды, но это не страшно — Чонгук здесь, чтобы тотчас согреть. Довольно улыбнувшись, омега поворачивается к альфе и под пристальным взглядом встает, начиная тянуть вверх черный лонгслив.       — Так красивее? — флиртует напропалую, оголяя впалый живот. Он подходит чуть ближе, и когда ненужная вещь оказывается отброшенной в сторону, у Чонгука сдают все тормоза.       Он надвигается на Мина как танк — в глазах полымя, тело пышет скопившейся страстью. Обжигающие ладони ползут по тонкой талии и сминают белоснежную кожу — ему всегда нравился их контраст. То, как разительно отличается от него Юнги, заводит не на шутку.       — Красивее, когда ты на мне, — шепчет томно Чонгук и целует, наконец, Мина в припухшие губы.       Они сплетаются телами, точно две извивающиеся змеи, опутывают друг друга конечностями, и слепо перемещаются к дивану. Упав на мягкую сидушку, Чонгук подтягивает хрупкое тело ближе и беззапретно мнет мягкие ляжки омеги, его задницу и спину, накрывая себя всем его естеством.       Чонгуку нравится, когда Юнги сверху. Когда он надламывает сорванный голос и стонет впопыхах его имя, забывая дышать, когда гнется на нем, словно молодой ствол ивы, склоняющийся к реке, и насаживается сильнее, стискивая внутри каменный член.       Чонгуку не терпится Юнги повязать, и он судорожно лезет к нему в штаны, чтобы коснуться, наконец, пальцами мокрой жаждущей дырки. Юнги трепещет. Его ломает от желания поскорее слиться с Чонгуком, он всем своим видом показывает, как страстно этого хочет. Податливо изгибается на крепких бедрах альфы, безропотно оголяет перед ним шею и стонет во весь голос, нисколько не стесняясь.       С Чонгуком он может все: кричать, что есть мочи, стонать до звона в ушах и принимать его до исступленных рыданий, как самый послушный омега на свете.       Юнги идеален для Чонгука, как и тот идеален для него. Совершенный баланс, который не нарушить ничем.       Их бунтарская любовь — вот то, что крепко связывает их.       Прикусив губу, Чонгук усердно проталкивает пальцы в Юнги. Он ввинчивает их до последней костяшки и трахает омегу так славно, что тот еле держится не завалиться ему на грудь раньше времени. Чонгук уже сам не может терпеть — весь мокрый, дрожащий, он беспрестанно что-то шепчет на ухо и похабно ухмыляется, чем еще больше возбуждает омегу.       Ругающийся во время секса Чонгук — верх искусства. Юнги не раз проверял.       — Трахни меня, альфа, — хрипит Мин, широко раздвинув ноги. Он подвиливает задницей поступательным движениям и пытается насадиться сильнее. Чонгук эту прыть не поощряет — избегает касаний к простате, дразнится и не дает насладиться сполна жалкими крупицами проникновения. Юнги нужно больше. Сильнее, мощнее и глубже, так, как Чонгук всегда делает членом.       Держаться практически не остается сил. Мокрыми из-за потоков смазки пальцами Чонгук наспех расстегивает джинсы и вываливает наружу каменный орган, весь покрытый каплями предэякулята. Он течет, как омега, и ему хочется поскорее обуздать этого демона внутри, так страстно желающего совокупляться.       Приподняв Мина над собой, Чон хватается за основание члена и давит омеге на плечо, чтобы сел, куда надо. Когда горячая головка касается мокрых ягодиц, Юнги гнется сильнее, ладонью вцепившись в свою ягодицу. Он тянет в сторону мышцу до боли, и, почувствовав смазанное касание пульсирующего органа, закатывает глаза, с особенным трепетом замерев над Чонгуком.       Ему нравится момент первого проникновения. Нравится, как толстый член растягивает дырку, как миллиметр за миллиметром он погружается глубже, обжигая огнем, как вжимается до самого основания сам, а потом расслабленно оседает у Чонгука на коленях, втиснувшись задницей в его щетинистый пах. Юнги ерзает, будто не может удобно устроиться, и наслаждается единением, как в первый раз.       Трахаться с Чонгуком после концерта, с мокрым, уставшим Чонгуком — верх искусства. Юнги не раз проверял.       Первые движения нерасторопны. Чонгук примеряется, ищет точку опоры и наглаживает ноги омеги. Ласкает тонкий стан и щиплет соски, припадая после губами. Сосать грудь Юнги ему тоже нравится по нескольким причинам: тот стонет так громко, что уши закладывает от истошных рыданий. Чонгуку нравится ломать Мина из раза в раз, потому что он ломается вместе с ним.       — Сильнее, — будто в бреду шепчет омега, приподнимаясь над альфой все еще медленно. Он подгоняет себя, а потому ускоряется, шлепаясь мокрой задницей о плотные бедра. Вставший член подпрыгивает и бьется о живот, и Чонгук тут же тянет ладонь, чтобы его приласкать.       Большой палец мнет сочащуюся головку, давит под уздечкой и обводит края головки, проходясь по самым чувствительным точкам. Юнги тяжко дышит и все еще держится в сознании — ему нужно больше.       В ушах белый шум и пробивающиеся звуки бурлящей крови. Юнги — кипяток, и по мере поднятия температуры он становится буйным, усиленнее подпрыгивая на альфе. Мокрые шлепки, сбитое дыхание и громкие стоны — все это Сокджин будет вспоминать перед сном со страшным стыдом, а пока он здесь, то оставит музыкантов до лучших времен.       — Трахни меня, — все просит Юнги, закатывая глаза и запрокидывая голову к потолку. Он на Чонгуке как на златом троне — восседает горделиво и двигает бедрами, показывая себя во всей красе. На утро он весь будет покрыт засосами и укусами, и ради этого он готов подставлять свое тело Чонгуку снова и снова.       Чонгук распаляется. Держится за талию Мина крепче и начинает толкаться в омегу, как тот того и желает. Быстро, несдержанно, жадно. Они трахаются, как два изголодавшихся животных, будто не делают этого каждый день. Юнги голосит, и по мере возрастания мощности его стонов Чонгук определяет близость финала. Он валит омегу лицом на диван, давит ему на шею огромной ладонью и беспощадно врывается внутрь, тараня членом так славно и мощно, что тот давится собственными слюнями.       Глухие рыдания сковывают глотку, Юнги плачет навзрыд и беспрестанно повторяет любимое имя, въевшееся в подкорку сознания. Чонгук — его воздух и жизнь, без него Юнги не сможет дышать.       — Сука, быстрее, — выдавливает насилу омега, и Чонгук утробно рычит, вколачиваясь в любовника с бешеной силой.       Трахать изможденного после выступления Юнги — верх искусства. Чонгук не раз проверял.       Они гонятся за оргазмом из последних сил, кусают друг друга и целуют до мокрых отметин. Тела истлевают и возрождаются снова, точно два сияющих феникса. Они на пике наслаждения, сейчас они ближе к вершине, чем когда-либо прежде.       Последние хрипы срываются с истерзанных губ. Лицо Юнги багрового цвета, а глаз не видно за слипшимися от слез ресницами. Он все еще вздрагивает, выжимая остатки оргазма, а Чонгук толкается глубже, чтобы растянуть крепким узлом.       Они сцепляются на ближайшие пятнадцать минут, и все, чего хочет Юнги — держать Чона за руку и думать о том, как сильно и крепко он любит своего бунтаря.       — Как думаешь, когда Джин психанет и уволится? — усмехается альфа, устроившись за узкой спиной. Он держит Мина в объятиях и тычется носом в затылок, вдыхая благоухающий аромат довольного волка. Юнги мурлычет и ластится, он устал и ему хочется спать. Голос Чонгука помогает справиться с дремой.       — Думаешь, он все еще не привык? — хмыкает омега. — Помнишь выступление в Аргентине? Тэхен трахнул Чимина в какой-то каморке до начала концерта, вот смеху-то было. Бедолага даже смотреть в глаза им не мог. Ничего, справился, сейчас даже за руку не брезгует с ними здороваться.       — Надо найти ему парня, — хихикает Чон, целуя влажную шею. — А то достал ходить как неприкаянный.       — Хорошо, что у нас все хорошо, правда? — довольно лыбится Мин, потягиваясь в уютных объятиях.       — А у нас с тобой лучше всех.