bittersweet

      саша говорит ему:       — на колени, москва.       и у миши перед глазами — десятки пожаров, и миша снова видит почти наяву смеющегося есугея, дёргающего его за длинные растрёпанные волосы, заставляя коленками больно стукнуться об пол.       и миша на бесконечно долгие пару секунд забывает дышать.       саша в этот момент слишком похож на того, кого он так силился забыть всё это время. у него так же бешено блестят глаза, и руки, прижимающие мишу к стене, кажется, вот-вот лягут ему на шею в таком же повелительном жесте, почти полностью перекрывая кислород.       — прошу прощения?       он свой голос слышит отдалённо, будто через толщу воды — возмущённый, полный недовольства, почти граничащего с отвращением.       ни грамма испуга.       миша привык считать, что не боится.       огня не боится, замерших в считанных сантиметров от него клинков… и чужих рук на своём теле не боится тоже — нет, что вы, великая столица не способна испытывать страх.       миша привык себе врать.       только сейчас великая столица напротив него, давит ему аристократичными длинными пальцами на плечи, то ли в стену вжимая сильнее, то ли заставляя опуститься вниз — саша будто сам колеблется, не понимая, чего ему хочется больше.       «глупый, глупый ребёнок», — с горечью мише думается, когда уходит первый животный ужас.       саша смотрит на него в упор, его глаза всё ещё мерцают в тёплом свете, в них плещется какое-то садистское удовольствие; и половина зала, обернувшись, пялится на них в упор.       мише кажется, что аккуратная юношеская ладошка всё-таки легла ему на горло — дышать становится совсем уж тяжело.       пару судорожных вдохов он с трудом делает, силой втягивая воздух. напоминает себе: он ничего не боится. особенно он не боится неуравновешенных юных столиц.       и миша его отталкивает.       слабо — на большее не хватает сил — но достаточно, чтобы саша отшатнулся, теперь уставившийся на него с чистым ужасом.       ноги ватные, и сердце до сих пор колотится так сильно, что отдаётся в ушах. миша нетвёрдо, но быстро уходит из зала, и совсем не слышит попытки петербурга извиниться.       совсем не хочет их слышать.

***

      — миша.       в этот раз чужой голос не отливает холодным металлом; миша чувствует себя так, будто его заворачивают в плед.       саша смотрит на него тепло, его глаза в кои-то веки не скрыты линзами очков. и он улыбается краешком губ, когда мишин взгляд постепенно приобретает осмысленность.       есугей в его воспоминаниях мешается с имперским питером, почти дошедшим до точки невозврата.       но в этот раз вокруг не пылают свечи, на них не пялится толпа аристократов, и миша не раздирает коленки о жёсткую землю, чтобы угодить человеку, которому мечтает подарить самую болезненную смерть.       саша перед ним — новый. тёплый и родной, терпеливо выжидающий, пока чужое сердце успокоится под подушечками пальцев. он не торопит и не задаёт вопросов, и где-то на третьем глубоком вдохе мишу всё-таки затапливает благодарностью.       он кладёт ладонь на чужую, ненадолго переплетая пальцы. уверен: голос бы сейчас подвёл.       но саша имеет потрясающую способность понимать его без слов. и, приподнявшись на носочки, несдержанно целует в лоб.       — вставай на колени.       слова знакомые слишком, только голос непривычно мягкий.       миша вглядывается в его открытое лицо ещё пару секунд, отделяя от орды, отделяя от петербурга, одержимого имперскими идеями.       и, сглотнув, плавно опускается на пол.       сашины руки перебирают ему волосы, вплетаются мягко и медленно перетекают на шею. смотреть на него снизу вверх оказывается удивительно непривычным.       — мы можем закончить в любой момент.       миша медленно кивает в ответ — не сомневается.       саше он доверяет, перед богом поклясться готов и сразу после устроить ему венчание — только согласится ли?       сашу он готов слушаться: его голос не напрягает, направляет мягко, и в какой-то момент миша ловит себя на робком желании подчиниться. отдаться в чужие руки и на волю случая, а с последствиями разбираться потом.       — всё в порядке, — убеждает он, и голос хриплый, но не дрожит.       миша напоминает себе: нельзя бояться человека, с которым спишь в одной постели. нельзя бояться человека, который в очередной приступ мигрени укладывает твою голову к себе на колени и без перерыва гладит ближайшие пару часов, лишь бы дать отдохнуть хоть немного.       и уж тем более нельзя бояться человека, который смотрит на него с такой безграничной любовью и страхом сделать больно где-то в глубине глаз.       — хорошо, — и саша улыбается ему той же тёплой улыбкой, с которой встречает на пороге пятничными вечерами.       миша однажды хотел отдать за него жизнь; теперь готов её доверить.       миша замирает на секунду и доверчиво откидывает голову, когда сашины пальцы осторожно соскальзывают под рубашку.       нежно.       совсем не так, как он.