Birnenstrudel von Mischa .

Теплый, летний вечер; солнце плавно пропадало из вида, но так же по-прежнему мягкий ветерок дул в лицо, освежая каждого прохожего. Сегодня было особенное событие. Михаэль Штокхаузен — правая рука самого Дмитрия Сеченова, но отношение товарищей, пошло на более сокровенный уровень, чем раньше. Дмитрий Сеченов любил всё свободное время отдавать работе, томно проверяя бумаги, раздавая указы работникам. Не сказать, что бы товарищ мужчины тоже был спокоен, скорее наоборот — стоял в готовой стойке, принимая все что скажут, и плыть по течению как отважный герой. Но Дмитрий, который стал для Михаэля «Димой», решил поступить иначе. Он освобождает Мишу от скучных цепей работы, давая более интересное, и вкусное предложение. Миша, кружится как ярая пчëлка над чашкой, смешавшая грушу с корицей, посыпая двумя столовыми ложками сахара. Внезапно для самого себя, Дмитрий вернувшись с работы, зашёл на кухню. Он оценил взглядом своего возлюбленного, и вздохнул. В нос попал приятный аромат, из-за которого у него начинает журчать живот. — Hallo, Dmit… Dima! — осекается сначало он, вспоминая, что теперь он может называть его как душа захочет. Конечно, на работе тоже можно, но в закрытой комнате без ушей. — Здравствуй и тебе. Видимо, ты начал исполнять мой заказ? — с усмешкой Сеченов подошёл со спины к Михаэлю, и запустив пальцы в барашкины кудряшки, которые начали спадать на лицо, продолжил, — Хорошо пахнет. — Да, Дима. Стой, а хочешь-хочешь я тебе прочитаю рецепт того, что я тебе готовлю? — пытаясь побороть смущение, приободрился тот. Сеченов кивнув, ожидал немецкую речь. — Это рецепт Birnenstrudel. Birne, Zucker, Nüsse Zimt, Öl, Ei. — Und Liebe für dich.— Михаэль раскраснелся на последней фразе как помидор, который готов был лопнуть от спелости. —Хм, я не понял твоих слов, Миша. — ласково поднял уголки Дмитрий, массируя темно-шоколадную макушку головы. — Думаю, что я скоро отведаю твоего блюда. — Конечно, Дима! Я думаю тебе очень понравится. Этот рецепт – писала его моя мама. — пергамент сжался под давлением Штока. Бумага была очень потрёпана жизнью; на ней была желтизна, и уже размытые чернила. Но Миша выучил этот рецепт наизусть. — Он мамин. Сеченов плавно чмокнул Мишу в шею, заставляя пройтись мурашками по его телу, отдавая сладкую волну. Тот засмущался, а грусть отступила, как будто её и не было. — Люблю тебя, Миша. — И я тебя, Дима.