Рисование

      – И в тишине гробовой...       В башне сегодня тихо. Ни одно существо не пройдёт по коридору. Не посмеет нарушить идеальную тишину. Каждый звук, шорох, или топот мелких, отвратительных лапок насекомых, станет оглушительным эхом, что разнесётся по всем помещениям. И этот противный шум, звучащий, словно помехи телевизора, в ушах ненадолго прекратится. Прекратится ради того, чтобы услышать что-то другое.       С фермы доносятся какие-то звуки. Разочарованные, будто потерянные. Животные ищут своего хозяина, что сейчас ушёл. Тишины не слышно в коридоре уже несколько минут, и так непривычно. Аж уши закладывает. Бьёт по мозгам. Гробового молчания на втором этаже больше нет. Владельца фермы тоже. Некому успокоить бедных животных.       Слышится чей-то голос. Басистый, низкий, но отчего-то громкий. Что-то объясняет. Говорит, как правильно ставить руку, иногда поправляет. Ему отвечает такой же басистый голос, но в отличии от первого, тот с небольшой хрипотцой. Будто старик. В основном, он соглашается, произносит в сотый раз своё "ага, понял". Следом, можно услышать похвалу. Словно выдавливает слова, кои он хотел посвятить себе прекрасному. Не желал их говорить любимому другу. Звучали они слишком наигранно, совсем не по-настоящему. Но никого это не задевает – второй привык к такой манере общения, и не обращает уже внимания, вновь улыбнувшись.       – Виджи, погоди. – Пеппермэн осторожно убирает руку Виджиланте с картины, дабы, кажется, что-то ему показать. – Не думаю, что цвета здесь подходящие. Попробуй добавить ещё какой-нибудь оттенок, например... – оглядывает оставшиеся краски, неловко почесав затылок. – Например синий! – берёт тюбик соответствующего цвета, протягивая другу. – Помнишь, что я тебе объяснял? При тёплом свете, тени должны быть холодные! А при холодном свете наоборот. Да и... Хм... – перец задумался.       – Что не так, дружище? Чего задумался? – отвлёкся от картины Виджиланте. Он знал, что частенько ошибается в, как Пеппермэну казалось, самый очевиднейших вещах, которые знают все. Оно и правильно – совсем далёк от рисования. Но он не переживает – друг всегда объяснит и поможет. Этим художник и нравился шерифу. От него хоть можно поддержки дождаться. Даже несмотря на слишком высокую самооценку, всегда готов что-то подсказать.       – Здесь лучше бы немного поправить, вот... Вот так. – неожиданно для него самого, его тёплая, крепкая рука аккуратно схватилась за другую, чуть холодную и мозолистую. Стал вести кистью так, как было бы правильней. Это действие казалось слишком странным, но почему-то давно хотелось так сделать... И картина вмиг преобразилась – контуры стали ровней, а цвета сочней. На глазах творилось волшебство. – Теперь-то всё нормально. – пара секунд молчания, оценка происходящего, подбор слов. – Слушай, чувак, тебе бы руки успокоить, а то они что-то дрожат. Ты волнуешься что-ли? – любой другой бы услышал здесь насмешку, но не Виджиланте. Он знает, никаких злых умыслов в словах Пеппермэна нет. Он лишь хочет помочь.       И повисла тишина. Гробовая. Давящая на них обоих. Слышны только мазки кистью по холсту. Такие же, как и до этого – неаккуратные, дрожащие. Только уже сильней. Вопрос художника, почему-то, заставил встать в ступор, замолчать и спустить шляпу на лицо сильнее, дабы скрыть накатившее смущение. Руки, ведь, дрожать не должны. И сердце так сильно биться не должно. И румянец на лице... Слишком не вовремя выступил...       Это привлекло внимание Пеппермэна. Наклонился, стал всматриваться в лицо друга. Едва не в душу смотрит. В ступоре находится теперь и он.       Немой вопрос застыл на лице перца. "Ты чего? Всё в порядке, чувак?". Быть может и в порядке. Такие ощущения частенько возникали у Виджи при мыслях о следующем занятии рисованием. И всякий раз они уходили куда-то не туда – к Пеппермэну. Этой самовлюблённой выскочке. Она прочно засела в голове, и не выходит до сих пор. Сколько бы не забивал шериф мысли чем-то другим, и сколько бы не вытряхивал из головы. Всё бестолку, но, видимо, так надо. Глупо, конечно, отрицать свою любовь к нему – сердцу, как известно, не прикажешь. Оно выбрало того, к кому будет питать тёплые чувства, грех противиться. Только себе хуже сделаешь.       Прошёл ещё целый час в столь давящем молчании. Ощущается так, словно тяжёлая стена свалилась на их хрупкие тела, придавила, и не отпускает. Заковала в свои объятия смерти. Словно змея обвила свою жертву и пытается задушить, злостно шипя. А тела и правда хрупки – почти хрусталь. Тонкая, блестящая и красивая. Увы, стоит чуть сильней на неё нажать – разобьётся.       Пеппермэн, быть может, и помогал моментами Виджиланте – показывал, где лучше будет лучше сделать это, где и какой цвет добавить, где то, где третье, пятое, десятое – но как-то тревожно было. Чего вдруг он замолчал? А сам почему не говорит ничего? Поставил друга в неловкое положение, и страдает от этого сам же. Картина маслом, не иначе. Хоть бери, зарисовывай, да и в музей отправляй, подписав шедевром.       И когда прошло ещё минут сорок, закончено было занятие. Холст аккуратно снят с мольберта, поставлен около стены. Материалы давно были в своих ящиках, а рабочее место прибрано. Виджи пересел с неудобной, деревянной табуретки, на более мягкий диванчик, а перец встал рядом. Оценивающе посмотрел на картину, скрестил руки на груди, прищурился, потёр подбородок, уткнул руки в бока, и в итоге сел рядом с шерифом.       – А ты делаешь успехи. Твои картины всё лучше и лучше. Скоро, глядишь, и меня обгонишь. – усмехнулся художник, заботливо кладя руку Виджи на плечо. Как-то по-особенному. Искренне. Нежно. Жест этот говорил за Пеппермэна – "я горжусь тобой, чувак".       – Рад слышать, приятель. – и они вместе рассматривают новую картину. Неаккуратна. Небрежна. Но есть в ней что-то особенное. Зарождение своего собственного стиля. И Виджи это понимает. Быть может, в свободное время он будет иногда что-то рисовать. Пробуждается в нём страсть это делать. Желание. Вдохновение.       И вновь повисла тишина, но уже не такая напряжённая, как была. Когда взгляды их сойдутся, молчание скажет за них всё, что они не могут – "я люблю тебя". Рука медленно сползёт с плеча, коснётся другой руки, сцепится в замке́. Недолго посмотрев друг на друга, они, едва касаясь губами, поцелуются. Дыхание собьётся, и они отстранятся.       ...я почувствую поцелуй твой небрежный.