Все, кроме наивности

На «Доме» спокойно, и это бесит до нервного зуда. В какой-то момент он даже перестает носить за собой повсюду оружие – ни нужды, ни смысла, разве что собрать все косые взгляды на борту. Корабль дрейфует по пескам, защищенный и скрываемый песчаный бурей, позволяет обитателям вести относительно тихую и спокойную жизнь, занимаясь обычными корабельными делами, не тратя почти все отведенное время на поиски способа выжить в жестокости полупустой планеты. Не то чтобы Вульфвуд понимает, чем тут на самом деле все заняты, хотя подозревает, что спокойствие это отчасти мнимое, но и разбираться желанием не горит. Чтобы проникнуться ко всем искренней неприязнью достаточно было и того, что экипаж впустил его и горе репортеров почти без вопросов и подозрений, просто потому что Вэш им доверял, а команда «Дома» доверяла Вэшу. Если бы планы на его миссию вдруг изменились, снующим снаружи жукам ничего не стоило бы проскользнуть на сам корабль и подать сигнал. Вульфвуд мог бы взорвать тут все к чертовой матери, если потребовалось бы, неважно, что в утерянных технологиях он ничего не смыслит – взорвать можно все, главное удачно выстрелить. Нет ничего сложного в том, чтобы устроить для «Дома» целую кучу проблем, и именно это бесит больше всего, при том, что ничего действительно делать Вульфвуд не собирается, даже если получит прямой приказ от их полоумного «Бога». Уж точно не после того, что стало с Ливио и того, как под раздачу попал приют. Чужая беспечная глупость – доброта – метит под кожу иголками, вонзается прямо в нервные окончания, болезненно скручивает все внутренности так, что даже сигареты уже не помогают, пока, в конце концов, не приводит под дверь комнаты Вэша. Должен же кто-то заставить его все понять. — Найвз послал меня за тобой, — говорит Вульфвуд без обиняков с порога, выплевывает признание Вэшу прямо под ноги, едва открыв дверь. Пусть задумается, к чему привела его глупая наивность. Вэш откладывает револьвер – судя по лежащим на столе щеточкам, он как раз собирался его почистить, – и очень комично кривит лицо и чешет затылок, как будто услышал что-то ужасно неловкое, а не признание в, можно сказать, предательстве. — Вообще-то, ну… Я знаю, — говорит он, наконец, и так же сконфуженно улыбается, — это проблема? Вульфвуд цепляется взглядом на пару секунд за то, как тянутся лучики тонких морщинок под суженными от улыбки глазами, и пытается снова. — Меня послали проследить за тобой на пути в Июль, а то, как нас сожрал червь, было подстроено, чтобы избавиться от старика и девчонки. Все пошло по одному месту, но зато я втерся к тебе в доверие, — слова вылетают на одном выдохе, быстро, прицельно, а договорив и вдохнув, он почти зло рычит: — как ты думаешь, проблема это или нет? — Я догадывался, — ответ без тени ожидаемой неприязни или хотя бы удивления, — и я думаю, что это не проблема. Он тоже полоумный, решает Вульфвуд. Или ещё хуже. Даром, что станция, даром, что чуть ли не бессмертный, возможно, почти всесильный, и ещё наверняка много всяких бес- и все-. Ветер продувает сквозняком через уши, настолько должно быть возмутительно пусто в его черепушке. — Не уверен, правда, должен ли я поблагодарить тебя за признание, — шутит Вэш и смеется, немного дергано, явно не зная, как себя правильно в этой ситуации повести, — ты ведь мог и дальше молчать, я бы не подал виду, что все понял. Этот смех застревает у Вульфвуда в сознании, и ему кажется, что он слышит его еще десять тысяч раз за те несколько секунд, что стоит в ступоре. Совсем не так должен был пройти этот разговор. Вэш не должен смеяться, он должен расстроиться, может быть, охнуть в неверии, спросить: " — Как же так, мы ведь столько прошли?" — а потом громко выплеснуть всю обиду. Пожалуй, даже разозлиться по-настоящему, и Вульфвуд уверен, в кипящей и выжигающей ярости Вэш был бы самым страшным, разрушительным и прекрасным, что ему когда-либо доводилось увидеть в своей жизни ( на самом деле, видеть этого он совершенно не хотел). И не нашлось бы и шанса уйти от этой кары небесной живым, (не)самодовольно (не) упиваясь своей правотой – «видишь, Вэш, мир все-таки дерьмовый, а люди в нем еще хуже». «Нельзя верить всем подряд, хохлатый», — стало бы последним, что смог произнести его треклятый рот. Вэш не должен улыбаясь смотреть на него этим невозможно мягким взглядом, как будто всецело любящим жизнь, как явление, планету, всю галактику или вселенную целиком. Всех, кто в ней обитает, но особенно сильно тех, на кого этот взгляд направлен. Вэш не должен принимать все так легко. И ярость кипит совсем не в его крови. Ткань красного пальто оказывается мягче наощупь, чем на взгляд, когда пальцы Вульфуда сминают воротник. Он резко встряхивает Вэша – и тот даже не сопротивляется, – как куклу. — Ты совсем сдурел или притворяешься? — злоба невольно разит отчаяньем, все идет настолько не так, что интонациями подводит даже собственная речь. — Стоит кому-то из верхушки щелкнуть пальцами, и я обвяжу тебя подарочной лентой и притащу Найвзу сию же секунду, а репортеров прикончат. Взгляд Вэша нисколько не меняется – спусковой крючок для того, чтобы забить последние, как думает Вульфвуд , гвозди в крышку своего гроба: — Я сам пущу по пуле в их головы, если придется. — Не пустишь, — Вэш качает головой. — Я убивал много раз и мне ничего не стоит убить снова. — Я знаю. — Так почему до тебя никак не дойдет, наконец? «Заканчивай дурить», — хочет сказать Вульфвуд, — «тебя и так уже пережевало и вот-вот выплюнет», — но слова застревают где-то между ужасом и желанием врезать кулаком по бледной скуле от злости. Что пересиливает – не разобрать – обреченно барахтаться, задыхаясь. Скрученные в узлы чувства вдруг становятся чем-то чудовищно большим для тесной, вопреки всему человеческой грудной клетки, и кажется, вот-вот разорвут его изнутри. Контраст неожиданного касания заземляет – прохлада металла на одной руке и живое тепло на другой. Вэш мягко, может даже ласково, обхватывает сжимающие воротник руки, но не пытается ни разжать кулаки, ни освободить ткань. Только неспешно и осторожно поводит пальцами по коже, обращается, как с дикой пустынной птицей, точно одно неверное движение – и Вульфвуд взорвется, клюнет еще больнее – себя самого в первую очередь. — Совсем недавно, — аккуратно начинает Вэш, выждав, пока дыхание Вульфвуда немного выровняется, — ты помог мне спасти людей больше, чем, может быть, убил за все время до этого. И если бы ты и в правду собирался кому-либо навредить, то попросту не стал бы об этом рассказывать. А еще, — улыбка Вэша не становится шире, но что-то в ней все равно неуловимо меняется, и тонкие линии под глазами становятся заметнее, так по-человечески, — я все-таки вижу все по твоим глазам. И Вульфвуд сдается. Он все еще в ужасе и все еще зол, только теперь к этому примешивается что-то еще, ощутимо его раздражающее, но совсем иным образом – нелепая хрупкая растерянность. Пальцы разжимаются сами собой, отпуская ткань, и руки норовят беспомощно упасть по бокам, но Вэш все еще бережно их держит – держится сам? – как будто Вульфвуд того заслуживает. Ладони от улыбающегося лица отделяет расстояние совсем маленькое, даже смешное, только потянись и… Мысль неуместная, предательская, но навязчивая, и отмахнуться от нее почему-то стоит безумных сил несмотря на то, что дальше этого «и» он даже не загадывает, и от всего этого вместе злится еще на себя. Вэш этих метаний не замечает, однако мрачнеет: улыбка, хоть не сходит с его лица, все же ломается под весом тоски-вины-раскаяния – черт разберет, всегда все в одном. В глазах заметна настораживающая решимость. — Если чтобы защитить приют или самого себя, — тяжелая серьезность в мягких тонах его голоса Вульфвуду тоже совсем не по душе, — тебе нужно отвести меня к Найвзу на его условиях, сделай это, а дальше я что-нибудь придумаю и разберусь. И с тем, что вам угрожает в том числе. — Ты даже себя спасти не можешь, куда тебе спасать других, — не то фырканье, не то раздраженный вздох. — Но это ведь не значит, что не нужно пытаться? Вульфвуд снова фыркает и отводит взгляд, хватит с него на сегодня. Он мог бы много что возразить, но Вэш – это просто Вэш, дурной, упрямый и нечеловечески человечный. Все, кроме наивного на самом деле, и неясно даже что хуже – будь он и вправду наивным дурачком, или то, насколько сильна его надежда на лучшее, каким бы дерьмовым ни был мир. Одной этой надежды достаточно, чтобы он пытался снова, снова и снова, отдавая человечеству всего себя без остатка на растерзание и, если повезет, милость, которую все равно едва ли сможет принять. Вульфвуд по привычке раздраженно морщится. Шаг назад выходит заторможенный, как у старого ржавого механизма, второй уже легче, на третьем Вэшу приходится отпустить его руки, мерещится даже, что нехотя, через силу. Взгляд хаотично перескакивает по комнате с предмета на предмет, лишь бы не смотреть ему в лицо – выражение на нем наверняка до того приторно понимающее, что Вульфвуд бы опять взбесился. Перед тем, как выйти из комнаты, он снова замечает лежащий на столе револьвер с инструментами и догадывается: Вэш надеялся вскоре ускользнуть и продолжить путь в одиночку. На корабле запрещено курить, но Вульфвуд все равно запросто находит тихий угол, куда можно забиться и загнать в себя столько никотина, сколько потребуется, чтобы дым вычистил из тела спутанное монструозное нечто из мыслей и чувств. Сигарета за сигаретой и сначала пропадает желание вывернуться наизнанку в погоне за избавлением от комка в груди, затем развязываются узлы. На хвосте дымного потока осознание: может быть – но только может, – Вульфвуд, утративший слишком рано веру в «когда-нибудь-обязательно-станет-лучше», самую малость рад, что Вэш такой, какой есть. И что он вообще его встретил. Такого, какой есть. Пугающее откровение, которое он спешит забить новой порцией дыма, второпях поджигая сигарету зажигалкой, точно от этого зависит жизнь. Через несколько затяжек все вдруг становится очень простым. Если Вэш не способен спасти себя сам, кому-то придется сделать это за него. Безрассудно отдает всего себя без остатка – пусть. Значит, кто-то должен проследить, чтобы от него осталось хоть что-то. Попытается уйти один, решив, что не имеет права подвергать опасности кого-то кроме себя… Что же. Вульфвуд последует за ним.