Огоньки

Рождество пахло домом. Или дом пах Рождеством — Алина не понимает. Она вообще ничего не понимает. Рождество пахло колючим и свежим, щипающим коварно детские горячие щёки, белёсым снегом. Серебряным отблеском подтаявшего месяца за холодным стеклом, детские пальцы коварно обжигающим, и так же сладко подтаявшим воском. Румяными ватрушками — какое удивление! — также пленительно сладкими. Немного румяными яблоками да горькими терпкими орехами и много-много — церковью. Ладаном, полынью и вновь таявшим воском. Пахнет сбивчивым дыханием, воздух выскакивает из разгоряченных легких и кружится, крутится, резвится, как пухлый снег за окном. Руки цепляются, тоже вертятся, замыкают круг. В глазах темнеет, плывет, горло, словно соль рану, царапает аромат еловой смолы. Смола, кажется, впиталась в стены избы надолго. Кто-то заливисто смеётся, весело так. Мороз трезвит, кусается, но кто его боится. Алина счастлива. Алина теряет голову от обилия образов и прячет её в холодных руках. Совсем они не отрезвляли — морили ещё больше. Фигуры, бесстыдные, подползают совсем близко, мешаются, кучкуются, надоедливо возятся. Кусают отвратительно больно, потому что знают, где кусать. Сама их подпустила, сама привязалась — а как не привязаться? Алина плачет, горько-горько, сгорбившись, ощущает себя совсем беззащитной — а как не ощущать? — Алиночка, да у тебя лихорадка, родная! Алиночка поднимает мыльные (потому что заплаканные и анормальной для организма температурой затуманенные и запутанные) глаза на размытую Лизоньку. Лизонька шлепает по её лбу ладошкой и, конечно, родной ей ни на капельку крови не является, но узор из пятен цветочных почему-то рассеивается. Девушка заботливо прикладывает к алининым разгоряченным губам рисунком забавным украшенный кувшинчик, наполненный царапающей воспалённое горло водой, и Алина жадно пьёт, пьёт и морщится, пока собственные волосы выпадают из причёски и царапают нос. А потом шмыгает им же и растирает по розовому лицу кислые слёзы. — Я тебе доктора позову! — воодушевленно щебечет деликатная Лизонька. Алина мотает головой: что ж это, приехала и сразу местным обитателям на голову сядет? Нет, так не пойдёт. Лизонька вздыхает. Соседка ей, Лизоньке, досталась ну совсем уж диковинная. Нету больше дома. Нету больше избы. Нету больше сотканных из призрачного забвения развеселых смеющихся ребятишек, отчего-то забавно, но так наивно, по-детски, вымазанных липкой сажей. Зато есть барышни-соседки с копьями в спине (как же ещё объяснить их специально деланную осанку?), сотканные из обыкновенной плоти да крови. Барышни сидят, кутаные в темноту, тихонько хохочут, румянятся, зыркают на соседнюю комнатушку, из которой тёплый свет сочится — гадают. От новой знакомой, ко всему прочему знатно температурящей, надо бы отгородиться, дверь запереть — страшно заразиться. И гадать, к тому же, не получается. Алина никогда не гадала. Сначала была слишком маленькой и шумной — кто с такой упрямицей обряды, кровь холодящие, разделять будет? А потом как-то не до святок сделалось. Сделалось до рук дрожащих, до мыслей судорожных, цепких, живучих, и не менее судорожных копаний в дорожной сумке. Алинке девчонки-подружки завидовали. А Алинка рвала нещадно волосы, те самые, которые матушка пальцами перебирала и беречь наставляла. Нет теперь матушки — есть бережённая путёвка на курсы телеграфисток, от неё же Алинке доставшаяся. А ещё есть тучный мужик, толстая шкура которого пропиталась вонью, а на лбу, как приговор, словно высечено — «сифилисный». Так ему, гадине, и надо. — Ну не убивайся ты так, Алиночка! — Лизонька из кожи вон лезет, потому что разорваться не может. Потому что с одной стороны подружки, темнотой заласканные, резвятся, крутятся, вертятся — гуляют, а с другой — новоиспечённая соседка болеет и своими рыданиями себе лишь хуже делает. Не хотелось Алине быть своей мамой. Не хотелось жизнь всю прожить с тучным пьяницей, не хотелось работать в душном телеграфе. В Алине бурлит, рычит, как дикая кошка, поднывает, как наказанный щенок, и скребется-скребется заострённым коготком юношеский максимализм. А как бы хотелось захлебнуться: и в милом доме родном, и в его стенах, и в чумазых ребятах, и даже в запахе полыни. Захлебнуться, забыться, уснуть. — Ну не ной ты так! — Лизонька алинкиного горя не ведает. Генерирует быстро её, казалось, пыхтевший мозг то, что Алинку могло бы утешить. Ну, её саму, Лизоньку, утешило бы. — На новом месте приснится жених невесте! Алина хныкать успокаивается только чтобы продышаться. Легкие больные кажутся неподъёмной грудой камней и тянут, тянут вниз. Повезло же захворать прямо в дороге. Не хочется совсем нового места — домой, домой хочется! И до женихов дела нет. Лизонька берет соседку под локоть и выводит из комнаты. — А ну цыц! — Лизонька, кажется, на внешнюю беззаботность несмотря, оказывается в коллективе лидером. Девушки, все как одна — в тугих платьях телеграфисток, щурятся недовольно, смотря то на Лизоньку, то на внушающий светильник в её ручках. Всё, закончилась малина. Девушки хмурятся — и не верили совсем они в гадания. Ими только малые дети бавятся. На столике одиноко стоит в вазочке еловая ветка. Пока юные телеграфистки обмениваются взаимными любезностями, жестикулируя активно и устрашающе помахивая массивным светильником, белая и даже немного синеватая Алина щурится, моргает, разглядывает зеркальце, у которого тает воском огонёк свечи. Ну интересная эта штука — гадание. Интересно это, когда пламя азарта клокочет под грудью, под стать огонькам в руках. Тепло, горячо. Но Алинку вот-вот вывернет — сама виновата, сама же плакала, сама же надрывалась. Перед глазами бело-бело, под ногами — шатко-шатко, и девушка, поверженная и хворью обреченная, теряет равновесие. В комнатушке становится темно-темно, на душе — хорошо-хорошо, а в зеркале одиноко гуляет тёмная тень. И Алине действительно хорошо. И слова Лизоньки, на удивление, действительно справедливы. Снятся вымученному и воспалённому алинкиному сознанию кружащие танцы и резвящиеся хороводы, дух из горла нежно выбивающие, легкие разгоряченные, пальцы цепляющиеся, сладость пленительная. Смех Алине снится, заливистый такой, нежный, поцелуи горячие, платье белоснежное, и думается Алине, что всё обязательно будет хорошо. Церковь, правда, почему-то не снится, зато огонёк видится, живой, кусучий, разумный — знает, кого кусает. Противно, горько клокочущий где-то под грудью и ласкающий, целующий, лижущий ладони да лицо. Больно, горячо, тепло. Сидит Алина смиренно ранним утрецом у окошка, разглядывает сонный Петербург. А за окном вертится, кружится, крутится — резвится — пухлый свежий снег. Высохли слёзы, покидает её молодое тело наглая болезнь. Хочется верить ей, что матушка за ней наблюдает. Знает матушка, что за доля дочурке уготована, но перечить не смеет, не желает. Плачет матушка-покойница белёсым снегом.