Безграничный небосвод

      Многие завидовали феноменальной памяти Эндрю, забывая об обратной стороне монеты, которую бы сам парень с превеликим удовольствием обменял на любую другую особенность, либо же на то, чтобы не иметь никаких отличительных способностей вовсе. Однако в последнее время его частенько окутывало чувство глубочайшего удовлетворения от осознания того, что он способен навечно задокументировать в своей памяти абсолютно каждую эмоцию, которую видел в глазах Нила.       Нил Джостен — величайшая загадка человечества. Он был лишь слегка приоткрытой книгой, строчки в которой было трудно идентифицировать из-за неудобного угла обзора. С самого появления в Пальметто он необычайным образом умудрялся одновременно говорить правду и при этом нагло врать прямо в лицо.       И даже по прошествии времени, несмотря на то, что тайны его сурового прошлого были раскрыты практически всему миру, он по-прежнему казался зашифрованным посланием, для разгадки которой человечеству явно не хватало данных. Никому не удавалось познать истинную натуру парня и погрузиться в дебри его сознания по-настоящему. Даже Эндрю порой ловил себя на ощущении, будто пытается понять рассказ на каком-то несуществующем языке, который ему не по силам изучить.       И тогда он поневоле научился заглядывать дальше, прямиком в омуты бескрайнего неба, отныне не сокрытые фальшивым цветом. Именно там парень обнаружил кристальную честность, необлачаемую в слова. Именно тогда Эндрю открыл для себя Нила по-настоящему. Истинного Нила.       Для человека, что на протяжении всей своей жизни был соткан из лжи, его глаза не врали ни единую секунду.       Эндрю мысленно оценивал внешность людей вокруг по только ему понятной статистике чужой привлекательности, но он не мог сказать, что когда-либо зацикливался на отдельных частях тела или лица. В особенности парень не был большим ценителем чужих глаз, вглядываясь в них исключительно в крайних случаях, чтобы не разочароваться от односложной лаконичности эмоций по типу самого обыкновенного страха, презрения, злости или равнодушия. Последнее ему особенно осточертело видеть в собственном отражении с пугающей регулярностью.       «Глаза — это зеркало души» — неустанно кричали пафосные фразы в интернете, не вызывая никакой заинтересованности в истинном смысле этих слов. Но в то же время Эндрю даже в самых сакральных глубинах своей души не смел отрицать ту сокрушительную силу, с которой действовали на него одни определенные глаза, настолько глубоко ворошившие и без того потрепанные края его самообладания.       Парень не всегда мог расшифровать точную формулировку того, что хотели сказать глаза Нила, полные невыпущенных эмоций. Но даже не понимая слов, он физически ощущал то, что Нил говорил ему одним лишь своим взглядом.       Непосредственная и даже временами по-детски наивная заинтересованность разливалась по берегам его пушистых рыжеватых ресниц, когда Нил открывал для себя новые горизонты отныне спокойной жизни. Эндрю не мог уложить в голове, каким образом парень, прошедший буквально через все круги ада, был способен на подобную искренность от очевидно глупых вещей.       Наверное, только с тысячной попытки они сумели обмануть автомат с игрушками и потратили баснословные деньги на самого дешевого, некачественного лисенка с линяющей ярко-оранжевой шерсткой. Но ослепительный блеск юношеского озорства в лазурных глазах сверкал так ярко, что они могли бы добраться домой, даже не включая фар. Эндрю тогда неистово разрывался между тем, чтобы выкинуть, порвать и сжечь до тла этого идиотского лисенка (вместе с самим Нилом), и тем, чтобы резко развернуть автомобиль, вернуться к тому пресловутому автомату и собственноручно выбить все плюшевые игрушки оттуда. Все до единой.       Неподдельный азарт молниями разрезал глубокую синеву чужой радужки, полыхая всепоглощающей страстью к любимому делу каждый раз, как только речь заходила об экси. Эндрю так часто называл его наркоманом, что значения этого слова стало откровенно не хватать для описания хотя бы малой части того, с каким монументальным энтузиазмом Нил подходил к этой бестолковой игре.       Однако его взгляд преображался за считанные мгновения, как только один из проблемных первокурсников начинал прокручивать свою заезженную пластинку снова и снова. Лицо Нила оставалось неизменным, в то время как его глаза застывали в озера ледяной синевы, парализуя одним лишь студеным прищуром.       Далее события могли развиться по двум сценариям: либо несносные дети успокаивались и замолкали, либо продолжали извергать оскорбления уже в сторону Эндрю. И тогда любой мог услышать звук трескающегося льда, высвобождающий неуправляемое пламя гнева.       Блондин, обещавший не вмешиваться в его личные битвы, молча наблюдал со стороны, выслеживая следы той невидимой грани нестерпимого жара и жгучего холода, что так стремительно сменяли друг друга, стоит хоть кому-нибудь назвать его монстром в присутствии Нила.       А затем парень оборачивался к нему, видимо, оценивая ущерб пылко произнесенных слов, и его взгляд снова менялся, как по щелчку пальцев. Угли былой ярости мгновенно тлели, а волны борьбы тотчас усыпляли свое бурное течение, возвращая спокойствие в гладь морских глаз и возобновляя штиль. Эндрю никогда не просил его защищать, а потому всем своим видом демонстрировал раздражение, безуспешно пытаясь скрыть неизведанные ощущения, что пронизывали его грудную клетку и острыми шипами вгрызались в самое сердце с такой силой, что блондин едва мог это выносить.       Временами они встречались по ночам на кухне и безмолвно восстанавливались от призраков прошлого, наступающих им на пятки в кошмарных снах. В такие моменты безмятежный небосвод в глазах Нила неумолимо затуманивался, покрываясь дымкой сомнения в реальности происходящего. А Эндрю с величайшим трудом приказывал себе оставаться на месте, несмотря на то, что ему до невыносимости хотелось прикоснуться к румяным векам, чтобы вручную стереть эти следы неверия в возможность счастливой жизни. Парень ограничивался хрупким касанием ладони к задней части шеи Нила, тем самым желая согнать прочь тени, что затаились на краю его сознания. Он молча находился рядом столько, сколько потребуется, взволнованно ожидая, когда столь дорогое сердцу небо прояснится.       Дождь настиг их лишь однажды, удивив обоих своей внезапностью и способностью на проявление подобных эмоций в целом. Эндрю до этого никогда не видел, чтобы Нил плакал, а потому не знал, как вести себя, теряясь от глубины чувств в глазах, наполнившихся необъятной скорбью.       Блондин не был эталоном аккуратности, но каким-то образом глубоко затаившаяся нежность пробудилась в нем сама по себе, когда он притрагивался к раскрасневшимся щекам, едва касаясь их подушечками пальцев и разрываясь от дикого желания сцеловать соленые дорожки. А Нил смотрел на него с такой ошеломительной преданностью с примесью удушающей благодарности, что Эндрю и сам едва ли не выпустил океаны позорных слез.       Порой плохие дни наступали и для него самого. И в такие моменты лишь глаза Нила служили единственным источником утешения, способным помочь. А когда его не было рядом, Эндрю судорожно перебирал столь бережно отложенные воспоминания в поисках бездонной синевы.       Блондин чувствовал себя одиноким путником, сбившимся со следа в бескрайней пустыне арктического холода. Истомленный жаждой, голодом и отсутствием тепла, он странствовал по бесконечному снежному покрову кромешного ужаса в поисках выхода. Парень отчаянно призывал эмоции, запечатленные в каждом взгляде Нила, и превращал их в воздух, которым дышал.       А после Нил, ненадолго отлучившийся по какой-то причине, стремглав возвращался, где бы до этого ни находился. Он безрассудно бросался в битву с наваждением Эндрю, лишь блеском собственных глаз отгоняя окутавшую его тьму.       И блондин с отчаянием утопающего хватался за спасительное мерцание и возвращался. В реальность, что была наполнена безгранично голубым, несравнимо теплым, в отличии от той снежной лавины кошмаров в его сознании.       Губы Эндрю с трудом шевелились, словно пытаясь произнести хоть что-то, но из них не вырывалось ни звука. Какие бы то ни было возможные слова просто-напросто покинули его разум, отказываясь складываться в любое адекватное высказывание, которое он мог озвучить. Однако тяжесть пелены беспокойства, вновь сменившаяся безоблачным небом, твердила ему, что Нил все понимает и без слов. А Эндрю смотрел на это и окончательно принимал, что погибает безвозвратно.       Он мог буквально физически ощутить, как глухое безразличие, зацементированное в собственных глазах, безжалостно крошилось, а пресловутое «ничто», относящееся к их отношениям, становилось безмерно искаженным. Неправильным. Фальшивым.       Мысли в его голове от нежности взмывали на поворотах, но в середине проседали под тяжестью отчаяния от того, что он не мог выразить всю глубину испытываемых чувств.       То, как он терялся от неземного блеска, способного затмить целую вселенную.       То, как его сердце разлеталось на кусочки, слишком маленькие, чтобы их можно было склеить, вернув ничтожному органу его первозданный вид.       Ничего из этого он не мог нарядить в слова и отнести Нилу.       Эндрю хотелось сжечь себя дотла. Но он не мог никому позволить видеть то, как он горит.       А потому в один из дней он встревоженно вгляделся в глубину глаз напротив с необузданной надеждой, не зная точно, что именно ожидал в них увидеть. И внезапно Эндрю замер, подобно окаменевшей статуе, когда осознал, что нахальное мироздание соизволило расширить перед ним границы сокровенных тайн, позволяя увидеть то, что ему не было доступно по причине собственной глупости.       До боли знакомые чувства рвались через искрящиеся края радужки парня напротив.       Они истошно кричали ему те же слова.       Блондин невольно зажмурился, не в силах справиться с новой истиной. Но даже сквозь танец разноцветных пятен в прикрытых веках он видел безграничный небосвод, что оглушающе звенел именем Нила в его голове.       Чрезмерная нетерпеливость манила своей тяжелой поступью и велела ему распахнуть глаза обратно, вновь столкнуться с отражением собственных невысказанных чувств на дне синей бездны.       Нил протянул свою руку, то ли предлагая спасти, то ли загубить окончательно. А Эндрю без раздумий нырнул в этот омут с головой. Он уже давно погиб. Погиб безвозвратно.       Эндрю погребен любовью в этих глазах.       Эндрю погребен любовью к этим глазам.

***

В твоих глазах не то, что танцуют черти

—

Они там живут и ночами разводят костры.

      

Я иногда серьёзно хочу твоей смерти.

А иногда благодарю Бога,

за то, что есть

ты.

(Анна Рассказчикова)