Кафель, веснушки и наркотики

Перед глазами крутились в бешеном танце цветастые пятна, по голове били сотни тысяч крошечных, не больше ногтя, барабанщиков, холод кафеля пробирался под одежду, как зимний ветер, и нежно касался кожи, слегка отрезвляя сознание. Хёнджин уже устал считать, в который раз он снова сидит на больничном полу за последние пару месяцев. На самом деле можно было сказать, что ему даже повезло. С его образом жизни его могли отправить в место куда хуже обычной поликлиники. Все, кто хотя бы раз видел его издалека вживую, могли бы с уверенностью сказать, что пьёт он, не просыхая, а про наркотики помалкивали в тряпочку. На деле всё было не так серьёзно. Может, будь он каким-нибудь сыном богатенького бизнесмена, это стало бы правдой в полной мере, но денег у него еле хватало на съёмную квартиру, оплату аренды которой к слову он уже просрочил дважды. Наконец дверь нужного кабинета открылась, и Хёнджин сам засомневался, что он в своем уме. Сквозь пляшущий хоровод роя галлюцинаций он увидел перед собой свой самый главный, самый красивый и ужасающий своей правдивостью глюк — Ли Феликса. Всё ещё не верилось, что такое неземное существо может быть. Но нет, он действительно существовал, подтверждением этому служила медицинская карта, случайно увиденная на столе у врача во время очередного приёма. Уже несколько раз Хёнджин пересекался с этим парнем в поликлинике, первый раз он искренне поверил, что наркотики — ужасно сильная штука, но если этот человек (и человек ли?) является лишь видением, вызванным их последствиями, он готов стать самым заядлым наркоманом, каких только видела Земля. Сколько раз, сидя на холодном кафеле, Хёнджин мечтал подойти и заговорить с этим ангелом, столько же он лишь молча смотрел в невозможно прекрасные темно-карие глаза, слушал это привычное, уже въевшееся в слух, вцепившееся всеми зубами в память, сказанное неожиданно низким голосом «Вас позовут» и провожал взглядом, прожигая им целую пропасть и снова и снова сжигая все шансы познакомиться. Но в этот раз всё пошло совсем не так, как обычно. Видимо, к этому моменту он ещё не успел до конца протрезветь, и требовалось больше времени, чтобы обдумать свои действия. Пошло не так, как обычно, абсолютно всё. В этот раз парень буквально разлёгся на ледяном полу, вытянув длинные ноги почти через весь проход больничного коридора, раздражая посетителей. В этот раз вместо привычного «Вас позовут» прозвучало «Вас уже ждут». В этот раз Феликс не отвёл глаза сразу, когда их взгляды пересеклись, а продолжил изучать размазанное по полу нечто, именуемое Хван Хёнджином, и не убежал, едва успев на ходу бросить фразу, а подошёл ближе и протянул руку, чтобы помочь встать. — Я — Феликс. — Ты прекрасен. — Хван Хёнджин! Пройдите, пожалуйста, в кабинет, не задерживайте других, — из двери выглянул врач с очень недовольным выражением лица. Так хмурятся тучи перед особо страшной грозой, так что парень решил не искушать судьбу. Те же вопросы, те же ответы, те же осмотры. Каждый раз одно и то же. Пройдя уже до головной боли заученную процедуру разговора с врачом, Хёнджин наконец вышел в коридор, желая только одного. Раз уж всё вернулось на круги своя, он не собирался изменять традициям и уже полез в карман толстовки проверить, сколько в пачке осталось сигарет, которые ему только что снова запретили. Но тут все его планы и мысли снова были перевёрнуты с ног на голову одним невообразимо чудесным парнем, сидящим на его месте на полу, и его ослепительной, разрывающей сердце улыбкой. — Ты ждал меня? — Кажется, мы остановились на том, что я Феликс, я прекрасен и ничего не знаю о тебе, — поднимаясь, спокойно произнёс он и посмотрел, как говорится, прямо в душу. Да ещё и не просто посмотрел, а залез туда целиком, поворочался, устраиваясь поудобнее, и улёгся, свернувшись клубочком у самого сердца, как кот у батареи — самого теплого места в доме. — Да… Я — Хван Хёнджин, наркоман. А ещё алкаш и курильщик. А ещё, кажется, ты мне нравишься. — Ты снова обо мне. Так нечестно. — Я не могу не говорить о тебе. В первый раз я думал, что ты лишь моя галлюцинация. — Что бы ты делал, если бы это оказалось правдой? — Наверное, уже умер бы. — Что? — От передоза. Я бы не захотел, чтобы это видение проходило. Кажется, собеседника ответ вполне удовлетворил. То ли он был настолько кривым, что рассмешил его, то ли действительно понравился. Парень снова окинул стоящего напротив будто оценивающим взглядом и, слегка задев его рукавом, медленно направился к выходу. — Вот я и узнал немного о тебе. Но позволь я тебя поправлю. Даже будь я галлюцинацией, я бы не позволил тебе умереть. — Как ты умудряешься существовать на этой планете такой идеальный? — Кто бы говорил. Выглядишь, как принц, изгнанный или сбежавший, но готовый на подвиги. Такой весь красивый, элегантный, романтичный. — Странно. — Я странный? — Да. Нормальный человек даже не заговорил бы со мной. — А я думал, ты скажешь, что я какой-нибудь загадочный, необычный. — Я же принц, а не поэт, — усмехнулся Хёнджин, стараясь запомнить каждую секунду этого момента, каждый взгляд, каждое движение, каждую произнесённую букву. — А вообще сам подумай. Какой-то человек подходит к тебе в поликлинике, ждёт тебя с приёма и знакомится. — Да, пожалуй, странно. Не думаешь, что я мог бы быть маньяком? — Ты сказал, что не дал бы мне умереть, — послышался уверенный ответ. Парень не сомневался и не раздумывал ни секунды. Феликс мягко рассмеялся, и этот смех прозвучал лучше любой музыки мира. — И всё же разве это не должно настораживать? Мало ли, какой я на самом деле. — Вот и узнаю. По крайней мере я бы хотел. Знаешь, ведь мало кто читает, какие могут быть побочки у лекарств, перед тем, как принять их. — Я не читаю. — Вот и я тоже. На опыте узнаю. Стараясь не испортить момент, они молча дошли до гардероба и забрали куртки. Хёнджин впервые пожалел, что ходит без шапки, потому́ что в этом случае он мог бы отдать её Феликсу. Во-первых, греет и голову, и душу. Во-вторых, был бы повод снова встретиться, своеобразное обещание ещё увидеться, как монетка, брошенная в фонтан или море. Потом его заставили застегнуться до самого носа и попросили помочь с шарфом. Выйдя на улицу, они почувствовали невозможный холод. Снег валил, будто его бочками скидывали откуда-то сверху, ветер продувал до костей, оставляя ощутимым и словно бы важным только то, что было внутри — чувства, мысли и лёгкие, наполняемые дымом. Хёнджин всё же не удержался от привычки, достал сигарету и решил закурить. Старая, найденная на скамейке в парке, по факту украденная у одного господина в черном пальто зажигалка долго не хотела работать, но в итоге сверкнула вспышкой. Только Хёнджин поднёс её к сигарете, как заметил на себе взгляд. Очень странный взгляд. Он тут же погасил огонёк и выжидающе посмотрел на Феликса. — Разве это не вредно? — Ну пускай, вредно. — А как же все эти предупреждения… Слепота, проблемы с печенью и лёгкими, смерть в конце концов?.. — в ответ ему парень просто пожал плечами, снова потянувшись к шестерёнке-колёсику, которое любил потихоньку прокручивать в моменты особой задумчивости. — Минздрав не одобряет. — Да мне всё равно так-то. Я вообще наркотики принимал, а ты мне тут про сигареты заливаешь. — Я не просто видение. — Что? — Не надо умирать от передоза. Я не галлюцинация. Эта фраза вкупе с тяжёлым обеспокоенным взглядом выбила Хёнджина из колеи, а сигарету из его пальцев. Лёгкие так и не наполнились дымом, зато в них теперь завелись светлячки. Они жужжали, зудели и раздирали изнутри, заставляя дышать светом, исходившим от нового чудесного знакомого. Так они и стояли, глядя друг другу в глаза, на крыльце старой поликлиники. Она была построена в древнем каменном здании, все выступы которого были округлыми и холодными круглый год. Шероховатые стены и выделяющиеся из всего этого строения железные идеально ровные перила и ступеньки. А ещё длинный-предлинный пандус для колясок, уходящий почти к самому дальнему углу дома. Дети всегда с опаской и любопытством смотрели на эту длиннющую дорогу, упрашивая родителей разрешить им пойти там, а те, кому всё же позволяли, бежали со всех ног, чтобы успеть догнать взрослых до того, как они свернут с не особо большой лестницы на тротуар, ведущий к страшному пешеходному переходу без светофора. Оттуда нужно было подняться на невысокую горку, что зимой казалось чем-то непостижимым и даже смертельным, потом пройти по маленькой тропинке, с которой Хёнджин всегда сворачивал, а как позже оказалось, и Феликс. Там была ещё одна, только не асфальтированная, а самостоятельно протоптанная выгуливаемыми собаками и такими же безумными детьми. Сойдя с неё и практически кубарем скатившись с крутого склона, остаётся только чудом не попасть под колёса трамвая, благополучно пересечь проезжую часть в 80 белых полосок за 59 секунд зелёного света и наконец оказаться на автобусной остановке, куда приезжает всего два автобуса и те, если повезёт, раз в полчаса. Снег всё падал и падал, словно пытаясь спрятать всю улицу и весь город под огромным белым одеялом. Хёнджин по привычке стоял между мусоркой и остановкой, разглядывая грязные разводы на стекле и вспоминая времена, когда был здесь один и выкуривал иногда по несколько сигарет в ожидании автобуса. Феликс сел рядом, на край скамейки и смотрел сквозь прозрачную стенку на проходящих мимо людей, особенно задерживая внимание на хозяевах собак. Рядом с ним курить уже почти не хотелось. Обоим в обществе друг друга было как бы теплее даже в середине морозного января. Феликс очень хотел заговорить с новым знакомым, узнать о нём что-то ещё, помимо его (он надеется) уже бывших зависимостей. Ожидание нужного транспорта скрасилось разговорами, самыми разными, начатыми издалека, очень аккуратно, но затрагивающих периодически такие темы, что сердце казалось маленькой тряпочкой, в ветреный день вывешенной сушиться на улицу. Узнавая друг о друге всё больше, собирая образы по кирпичикам, по крупинкам в общую фигуру, раскрашивая её после акриловыми красками своего отношения, они всё больше понимали, что идеально подходят друг другу, если так можно было выразиться в данном случае. Их души бежали с одной скоростью, мысли дышали одним воздухом, а чувства неспешно плыли от Хёнджина к Феликсу и обратно. Между всех коробок мира они находили дом друг в друге, их чувства горели ярко, как зажигалка среди спичек. Каждый раз, выключая свет в квартире, Хёнджин видел Феликса, его взгляд, его движения и мимику, слышал его голос и дыхание, чувствовал прикосновения. И каждый раз, когда это не было лишь видением, он поражался всё больше. «Ты идеален. Я не буду говорить, что незаконно быть таким, иначе нам обоим пришлось бы несладко. Но это как минимум неприлично!» Он почти полюбил поликлиники, насколько это вообще возможно. Приходя туда, поднимаясь по гремящим ступенькам, цокая какой-то звенящей штукой над входной дверью, он надеялся в этот раз снова увидеть чудо. Когда это происходило, он был готов писать картины от счастья. И если бы в такие моменты он мог бы усидеть на месте и действительно что-то нарисовать, все холсты мира уже были бы усыпаны веснушками. Когда случайных встреч на полу у кабинета врача стало мало, они стали гулять. В любую погоду, при любой занятости и в любом настроении. Однажды Хёнджин пришел злой, как чёрт, взбешённый и взвинченный на весь мир. И к своему огромному сожалению, даже предупредив Феликса о своем состоянии, хотя скорее напоминая себе, он не сдержался и выплеснул на него целое ведро. Большущее жестяное ведро самых различных, хотя далеко не самых приятных слов. Потом долго-долго извинялся, но был не уверен, сможет ли простить себя сам, и попросил дать ему немного времени. Феликс же на удивление не ушел и не собирался. В ответ на всю ледяную тираду, которую можно было услышать с любого конца огромной улицы, он сказал, что не обижен и к утру всё забудется. Хёнджину ещё долго было стыдно, это чувство съедало его по кусочку изнутри, червяками расползалось по всему телу, но утро, как воробей, действительно съело их всех, оставив лишь воспоминания, которых у этих двоих становилось всё больше и больше. Феликс будто бы действительно лечил его, словно маленького слепого котёнка вёл на свет, спасал от алкогольных морей и дымных вечеринок в лёгких, оставаясь единственным его наркотиком. Рядом с ним мир становился ярче, плясал и пел, окрашиваясь во все цвета радуги. Хёнджин не раз срывался, брался за старое и просил не давить на него, не учить его жизни, он всё же старше, должно быть хоть какое-то уважение. Но за всеми этими крикливыми чайками-фразами, повторенными пятьсот раз, пряталась благодарность и боязнь всё испортить. Он был уверен, что всё знает в этой жизни и провести его невозможно. А Феликс смог. Привлёк внимание с первой встречи, заставил думать о себе, подошёл познакомиться, подождал, выслушал далеко не один раз. Рядом с ним Хёнджин становился более разговорчивым и уверенным, как попугай, мягким и нежным, как глазированный творожный сырок, внимательным и осторожным, как флажок на ветру. Казалось странным всё: их знакомство, их прогулки и встречи в поликлинике, где они могли часами рассматривать стену, выложенную коричневой прямоугольной плиткой, и рассказывать невероятные небылицы. Казалось странным и то, что несмотря на все различия, они так хорошо ладили. Хёнджин был наркоманом, а Феликс в руках сигарет не держал, и во рту ни капли алкоголя никогда не было, да он даже рядом не стоял раньше. Хёнджин любил рисовать, заперевшись дома, а Феликс в это время бегал по лужам, ломал руки и ноги от падений с велосипеда и ловил ртом снежинки. И смеялся, всё время улыбался и смеялся. Хёнджин же не смеялся никогда. Кажется, до их знакомства он лет пять не знал, что то вообще такое. Улыбался редко, незаметно, будто просто рябь по воде прошла. Хёнджин был весь бледный, ходил всегда в чем-то однотонном, но несомненно стильном, этого у него не отнять, а Феликс же мог чуть ли не в бабушкином халате в торговый центр пойти, лишь бы было ярко, да и на нём всё всегда выглядело хорошо. По словам Хёнджина, конечно. Он даже в шутку однажды пытался написать песню о Феликсе, получилось очень криво, но красиво. По словам самого Феликса. Они были совершенно разными, как арбузные косточки, но их объединяло одно чувство. Это чувство укладывало их в одну кровать, пело колыбельные, заставляло обниматься и дарить любимые сладости. Это чувство было сильнее любых наркотиков, оно било по глазам яркими пятнами и галлюцинациями, подслащивало слишком пресную жизнь. Это чувство вызывало ломку куда страшнее. Никакие терапевты и лекарства не могли помочь. Хотелось навсегда остаться в этом состоянии, реальность уже была ненужной и бессмысленной, хотелось стать какой-нибудь змеёй или ящерицей и сбросить всё лишнее. Хёнджин задумался о том, чтобы серьёзно сесть и написать песню про главное чудо, случившееся в его жизни — Ли Феликса. Он целыми днями, когда они не ходили гулять, писал тексты, зачёркивал, рвал, мял и выкидывал листы, ломал карандаши и ручки, удалял целые заметки на телефоне, швырял его в стену, но не мог подобрать подходящих слов. Пытался спеть с ходу, вроде как живые мысли должны лучше пойти, но диктофон он очищал уже столько раз, что вещи после тщательной стирки ему позавидовали бы. Он ходил по улицам и площадкам, бубнил себе под нос какие-то слова, пел в пустых дворах. Он готов был кричать о своих чувствах, готов был рисовать Феликса снова и снова, что и так делал, готов был показывать и доказывать своё отношение каждый раз заново, но написать и спеть казалось ему чем-то невозможным. Время с самого момента знакомства текло быстро, как вода в ручье. Рисунков, песен, прогулок и посиделок было неимоверное количество. А сколько было вопросов и словами не передать. Далеко не все ответы прозвучали, но ведь если времени будет достаточно, они ещё успеют сказать все «да» и «нет», успеют поведать о себе и своей жизни. И сидя на ледяном больничном кафеле, затылком прислонившись к стене, они смотрели на перегородку из стеклянных плиток-кубиков. — Это тоже могли бы быть какие-нибудь ящички. — Никакой фантазии, — Феликс закатил глаза. — Что вообще может лежать в таких ящичках? — Ну например, вот в этом, — Хёнджин показал на один из «кубиков», — могло бы быть доверие. Вот здесь радость. А вот здесь мои чувства к тебе, — он развернул руку к себе и положил ладонь на грудь. — Да ты теперь самый настоящий поэт! — А ты, как и всегда, просто идеален.