залечь на дно в манчестере

      «Тебе нужно на время залечь на дно», говорит Прайс, и на следующий день Соуп обнаруживает себя в Манчестере.       Сидя на автобусной остановке в незнакомом городе и скептически глядя на собственные пожитки, наскоро утрамбованные в рюкзак, он понимает, что продешевил. Прайс ведь не ограничивал его в выборе локации дна, на котором ему предстояло залечь, так что, теоретически, оно могло бы находиться где угодно. Пхукет. Кейптаун. Санта-Фе. Черт, да на худой конец он всегда мог напроситься в гости к Алехандро и провести время с пользой – вряд ли те, кому Соуп умудрился насолить, стали бы искать его на военной базе за океаном.       Но Соуп решил ткнуть пальцем наугад, и теперь морозил жопу на автобусной остановке в Манчестере. Зашибись.       Первая неделя, проведенная в гостинице, выдалась не такой уж и плохой. Соуп как минимум был рад завтракам, которые можно было заказать прямо в номер, и которые на вкус были в разы лучше чего угодно, когда-либо проходившего через руки поваров с их базы. Однако вскоре Соуп заметил, что лакшери лайфстайл болезненно бьет по его бюджету, и принял тактическое решение искать квартиру. Не пентхаус в элитном районе, но и не клоповник, что-то с базовым набором удобств – вряд ли поиски затянутся, такого наверняка хоть жопой ешь.       В первой предложенной ему квартире у него под ногами прошмыгнула возмутительно жирная крыса.       Во второй, стоило лишь на пробу включить воду в ванной, его обдало такой мощной волной канализационных ароматов, что из квартиры пришлось поспешно отступать, оставляя раненых и провиант.       В третьей, в которую он даже было заселился, к утру следующего дня он чуть не ослеп, потому что в углу за кроватью обнаружилась плесень, на которую у Соупа аллергия.       От отчаяния Соуп даже сменил риелтора, и – невероятно – этот дерганый, начинающий лысеть молодой человек с первого же раза предложил ему идеальный вариант. Квартира находилась в относительно сносном районе, была даже больше, чем плесневелая, имела все необходимые Соупу удобства, а по стоимости обходилась заметно дешевле. Соуп обшарил все углы и закоулки в поисках признаков плесени и, к своему удовлетворению, таковых не обнаружил. Риелтор даже предложил приличную скидку, если Соуп согласится подписать договор сразу на несколько месяцев.       – Понимаете, жильцы здесь почему-то надолго не задерживаются, – нервно улыбаясь, сказал молодой человек. – Говорят, аура нехорошая.       – Поверь, дружище, такой ерундой меня не напугать, – ответил Соуп, покровительственно похлопывая этого лысеющего Бенджамина Баттона по плечу и протягивая ему двадцатку вдобавок к комиссионным.

***

      Новая квартира почти даже нравилась Соупу – за исключением факта нахождения в Манчестере, конечно же. В первую неделю проживания там Соуп не заметил никакой «нехорошей ауры», но заметил отличную пышечную буквально в соседнем здании, и теперь безбожно предавался чревоугодию, игнорируя диету. Еще в паре кварталов обнаружился вполне сносный спортзал, так что технически одно компенсировало другое.       Спустя какое-то время он все же обратил внимание на некоторые недостатки своего нового жилища: например, неадекватные сквозняки, из-за которых постоянно распахивались окна, хлопали створки шкафов, падали вещи с полок. Явные проблемы с проводкой – свет мог включаться и выключаться по собственному желанию. Соуп даже заглянул в щиток, скептически осмотрел его содержимое и вынужден был признать свою полную беспомощность, потому что, очевидно, починить топливную систему вертолета для него проще, чем разобраться в бытовой проводке. Впоследствии он утешился мыслью о том, что мог бы взорвать это здание за пять минут, используя исключительно подручные средства.       Но ни распахивающиеся ему в лицо дверцы шкафчиков, ни беспричинно отключающееся электричество, ни внезапные исчезновения его вещей с последующим появлением в нетривиальных местах не навели Соупа на мысль о сверхъестественности происхождения этих проблем.       До одного решающего дня.       Вернее, ночи. Соупа разбудил звук работающего телевизора, абсолютно точно доносящийся из его собственной квартиры. Соуп не включал телевизор уже несколько дней, так что это никак не могла быть его оплошность. Нехотя встав с кровати, он последовал на звук.       Соуп грешил на фактор исключительно технический – в конце концов, включенный телевизор не самый странный фокус, который выкидывала эта квартира, – и потому оставил пистолет на тумбочке у кровати. Оказавшись в коридоре, тускло освещенном прыгающим синеватым отсветом экрана, он вдруг услышал смех – абсолютно реальный, низкий и хриплый, – и замер на полпути. Кто-то сумел проникнуть в его съемную квартиру на шестом этаже, и остался, чтобы посмотреть ночные телешоу? Соуп решил вернуться в спальню за пистолетом, потому что ему явно предстояло иметь дело с психопатом. Половица под ногами предательски скрипнула, оповещая непрошенного гостя о его присутствии, и Соуп стал готовиться отражать атаку.       Спустя две минуты Соупу надоело тупо стоять наизготовку посреди пустого коридора. Ничего не происходит: телевизор по-прежнему работает – за эти две минуты Соуп смог разобрать, что показывают «Барашка Шона» – но больше из комнаты не доносится ни шороха. Соуп не выдерживает, решает задействовать фактор неожиданности, в пару шагов достигает гостиной и… никого там не обнаруживает. На первый взгляд в комнате никого нет: там не так много мебели, чтобы можно было спрятаться. Он проверяет за дверью, предсказуемо никого там не находит. Окно тоже закрыто. Затем он случайно переводит взгляд в самый дальний угол, куда меньше всего попадает свет от телевизора, и едва не хватается за сердце.       Из темноты на него смотрит череп, и находится этот череп на нечеловеческой высоте. Впрочем, спустя пару секунд, когда глаза слегка привыкают к неравномерному освещению, Соупу удается разглядеть, что череп, в общем-то, не висит в воздухе, а крепится к темной фигуре огромного роста, что никак не скрашивает ситуацию. Соуп вслепую ощупывает поверхности вокруг себя в поисках хоть чего-то пригодного для самозащиты, когда сущность медленно вытягивает перед собой свои черные руки ладонями вперед, будто в попытке успокоить паникующее животное, а затем бесследно исчезает.       – Вот я и ёбнулся, – вслух говорит Соуп.

***

      Заснуть после такого, конечно же, не выходит. Соуп ворочается в постели, пытаясь убедить себя, что все это привиделось ему спросонья, и никакой фигуры в темноте на самом деле не было. Обмануть себя ему не удается: Соуп профессиональный военный, он умеет оценивать обстановку, а остатки сна покинули его в момент, когда он услышал смех.       Вздохнув, он встает с постели и идет делать отжимания, рассчитывая достаточно нагрузить организм, чтобы уснуть от усталости. План срабатывает процентов эдак на тридцать: под утро Соуп проваливается в некое промежуточное состояние между сном и явью, и просыпается снова примерно через час, абсолютно не чувствуя себя отдохнувшим.       Возможно, в дневном свете все развеется, думает он, погружаясь в привычную утреннюю рутину: по-армейски заправляет постель – так, чтобы о края при желании можно было побриться, идет в душ в надежде хоть немного взбодриться, наконец, направляется на кухню за утренним кофе. И замирает прямо на пороге, потому что вот он, его ночной кошмар, поджидает его при свете дня.       Мрачный Жнец – вот первая мысль, что приходит ему в голову. Череп, черный капюшон – на первый взгляд, все сходится. Но дальше версия начинает сыпаться: предположительный Жнец одет в черную худи и такого же цвета треники. Может ли Мрачный Жнец носить худи и треники? Отдельно бросается в глаза его обувь: армейские ботинки, пустынный камуфляж, но старой модели, сам Соуп такие уже не застал. Да и череп, если присмотреться, оказывается маской, а из прорезей на него с подозрением смотрят обычные карие глаза. Жнец глядит на него выжидающе, скрестив руки на груди и опершись плечом о холодильник. Несмотря на массивность фигуры, роста он вполне человеческого, что бы там не привиделось Соупу вчера. Выше самого Соупа – это да, но ничего сверхъестественного.       Фигура переступает с ноги на ногу, и Соуп понимает, что насчет не-сверхъестественности он поторопился. Когда предположительный Жнец двигается, то очертания и текстуры всего, что находится позади него, движутся вместе с ним. Он полупрозрачный: не такой бесплотный, как привидения из «Гарри Поттера», но и недостаточно материальный, чтобы быть выходцем из этого мира.       – То есть, ты все-таки можешь меня видеть? – спрашивает Жнец замогильно-хриплым голосом, затем откашливается и добавляет уже обычно-хриплым голосом человека, который просто давно не разговаривал: – Это что-то новое.       – Ты явился за мной?       Самый идиотский вопрос, который можно задать Мрачному Жнецу.       – Что? Я вообще-то здесь живу, – вид у Жнеца откровенно удивленный. – Если кто куда и явился, так это ты.       – Эй, я снял эту квартиру абсолютно законным образом, – Соуп начинает думать, что тот из предыдущих жильцов, кто придумал нехорошую ауру, был не так уж далек от истины. Попахивает токсичным соседством. – Ладно, просто чтобы прояснить: ты здесь не чтобы забрать мою душу? Потому что если так, должен предупредить: без боя я не дамся.       – Во-первых, это, по-твоему, должно меня напугать? – Соупа даже задевает очевидный сарказм в голосе Жнеца. – Во-вторых, зачем мне твоя душа? Я и со своей-то не справился.       – Ладно, тогда к более практическим вопросам: что ты такое?       – Полагаю, это и называется призраком. Что крайне иронично.       Соуп не понимает, что в этом ироничного.       – И как ты... стал таким? Извини, если это нетактичный вопрос, я не знаю правил потустороннего этикета.       Вместо ответа призрак поворачивается к нему спиной и стягивает маску с затылка. Сперва Соуп видит лишь светлые волосы у основания черепа, смятые и неопрятно отросшие, а затем… в общем, Соуп не знает, чего еще он ожидал.       – Крупный калибр? – спрашивает он, не имея понятия, как тактично прокомментировать отсутствие у кого-то затылка. А от него ведь ждут реакции, раз уж он сам спросил.       – Я хотел, чтобы наверняка. И теперь чувствую себя полным идиотом, – возвращая маску на место и вновь поворачиваясь к Соупу лицом, говорит теперь-уже-точно-не-Жнец. Абсолютно светским тоном говорит, будто обсуждает погоду. – На конкурсе идиотов я бы занял второе место, потому что лоханулся бы в процессе и проебал бы первое. Так что, оказывается, ты из САС? – вот так просто, без перехода, переводит тему призрак.       – Откуда ты знаешь?       – Видел твои нашивки, – и прежде, чем Соуп успевает возмутиться фактом того, что призрак копался в его вещах, добавляет: – Был удивлен, когда узнал, что мы коллеги.       – Ты тоже служил в САС? Вау, – Соуп даже не знает, восхищает ли его это совпадение, или его стоит рассматривать как дурное предзнаменование. – Давно?       – Черт, я не знаю. Двадцать? Тридцать лет назад? Стандартный набор для тех времен: Ирак, Югославия, Афганистан, снова Ирак, несколько раз. У меня даже медали есть – не то, чтобы это теперь имело значение. Еще в промежутках была пара не самых санкционированных миссий, но про это я рассказать не могу. Или могу? – эта мысль его будто ошеломляет, и Соупу кажется, что на секунду он замечает безумие, промелькнувшее в его глазах. – Я ведь мертв, а значит, моя подпись на всех соглашениях о неразглашении больше не действительна. Если я расскажу тебе кое-что про Могадишо или Сьерра-Леоне, им придется тебя убить, если пронюхают, что ты знаешь. Хочешь, попробуем?       Соупу не нравится, с каким очевидным воодушевлением и азартом это сказано.       – Знаешь, я, пожалуй, пас.       – Не понимаешь, от чего отказываешься, – отвечает его внеплановый сосед с тем же маниакальным блеском в глазах. По движению губ под маской Соуп понимает, что тот улыбается. Кажется, он застрял в одной квартире с призраком-психопатом.       – Как тебя зовут? – спрашивает Соуп, больше из стремления перевести разговор в нейтральное русло, чем из любопытства.       – Гоуст.       – Ты издеваешься?       – Нет, – говорит тот слегка удивленно, – это мой позывной. Все меня так зовут. Звали.       – Но у тебя же есть настоящее имя?       – Я его не помню.       – Такого не может быть, – продолжает давить Соуп, теперь уже из любопытства.       – А ты что, все знаешь лучше всех?! – вдруг орет Гоуст низким, рычащим голосом. Соуп буквально чувствует исходящие от него волны ярости, и ему кажется, что температура воздуха на кухне словно опустилась на несколько градусов, а сам воздух загустел, и дышать стало тяжелее. Все лампочки в квартире вдруг загораются, их свет становится ярче и ярче, нити внутри накаляются до предела, а затем с тихим хлопком дружно лопаются.       В тот же миг Гоуст куда-то испаряется. Вероятно, это призрачный эквивалент раздраженного хлопанья дверью.

***

      Чуть позже, в тот же день, по пути домой из супермаркета с обильно восполненным запасом лампочек, Соупа посещает идея. Найдя по карте ближайшую библиотеку и с горем пополам до нее добравшись, он сосредоточенно роется в оцифрованных подборках местных газет, пытаясь найти новость об одном конкретном случае самоубийства. Он на глаз намечает промежуток времени в несколько лет, но не находит ровным счетом ничего. Вспомнив слова Гоуста о медалях, ищет наградные списки, но и от них нет толку – там не указывают позывной. Затем, плюнув на все, он пытается влезть в доступные ему базы данных САС, но там ему очень скоро дают понять, что его доступа недостаточно для нужного ему уровня секретности. Он даже звонит Прайсу и пытается расспросить насчет Гоуста его, но в ответ получает лишь щедрый ворох устных пиздюлей. «Сколько мне, по-твоему, лет, щегол? Не звони сюда больше», цедит в трубку разъяренный капитан. А мог просто спокойно сказать, что не застал, чего злиться-то сразу. Нервные все какие.

***

      Соуп просыпается из-за ощущения, что на него кто-то смотрит.       Даже толком не проснувшись, он действует инстинктивно: нащупывает под подушкой пистолет, резко садится, направляя его в сторону предположительного наблюдателя. Он уже готов стрелять, когда мозг все-таки включается, и становится понятно, что стрелять бесполезно: мрачно возвышаясь над изножьем кровати, на него смотрит Гоуст. Смотрит безучастно и холодно, как на подопытную мышь.       – Ты спишь с заряженным пистолетом, – спокойно говорит Гоуст. Начинай свой день с констатации очевидного.       – Какого черта ты вообще смотрел, как я сплю?! Это у тебя извращение такое, типа, сам не можешь спать, поэтому подсматриваешь за другими?       – Он даже не был на предохранителе, ты в своем уме?       – Все-то ты знаешь, – Соуп опускает пистолет и протирает глаза. – Если ты надеешься, что висеть у меня над душой и сверлить меня взглядом, пока я сплю, – это рабочая стратегия, которая вынудит меня съехать, то должен заранее предупредить, что ты ошибаешься. Со мной случалось и более странное дерьмо.       В ответ Гоуст лишь скептически хмыкает, – времени шестой час утра, расхмыкался тут, – а затем пятится к стене и издевательски медленно исчезает сквозь нее. Не самое приятное зрелище. Соуп раздраженно сует пистолет назад под подушку и укладывается обратно в пустой надежде снова заснуть.

***

      Соупу начинает казаться, что еще немного – и он выскочит из собственной кожи. Он терпеть не может сидеть без дела так долго, а его манчестерская ссылка еще не разменяла и двух недель. Прайс перестал брать трубку. Газ заблокировал его везде, где мог. Ласвелл угрожала членовредительством, если он еще раз попытается с ней связаться. Это начинает казаться заманчивым предложением.       Соуп тяжело вздыхает и повторно разбирает пистолет, раскладывает части на кофейном столике и принимается заново полировать каждую деталь.       Гоуст сидит рядом на диване, занимая едва ли не большую часть свободного места, и имитирует интерес к шоу про ремонт, которое идет по телевизору. Обычно он предпочитает мультики, – и Соуп не собирается в этом копаться, – но сегодня показывают дятла Вуди, а Гоуст яростно и до кровавых соплей ненавидит дятла Вуди. Краем глаза он наблюдает за Соупом, отслеживает каждое движение, и это малость нервирует. Несмотря на свою нематериальность, взгляд Гоуста может быть неприятно тяжелым, вот как сейчас.       Мужик на экране демонстрирует разные виды древесины в качестве напольного покрытия и рассказывает об их преимуществах и недостатках. Паркет из вишни эстетически привлекателен и изысканен, но не годится для влажных помещений и дорого стоит. Соупу кажется глупостью существование паркета из вишни. Зачем рубить дерево, если можно есть ягоды каждый год?       – Мы что, вернулись во времена Вьетнама? С каких пор в армии снова разрешают носить такое? – Гоусту, кажется, надоело делать вид, что его интересуют паркетные полы, и теперь он без видимой на то причины уставился на прическу Соупа с таким возмущением, будто она на его глазах переехала на пикапе его любимую собачку.       Кажется, кто-то решил нарваться на ссору, и делает это топорно и любительски.       – Черт, иногда я забываю, что ты на самом деле старикан, – непринужденно парирует Соуп. – Сколько бы тебе сейчас было лет? Пятьдесят? Шестьдесят?       – Если это очередная попытка выпытать у меня личную информацию, то она обречена на провал, как и предыдущие.       – Скорее, это намёк на то, что в твоем возрасте только и остается, что пропёрдывать диван да жаловаться на «современную молодежь», – Соуп даже отвлекается от своего занятия и откладывает промасленную ветошь в сторону. – О, подожди-ка, прямо сейчас ты именно этим и занимаешься, даже без поправки на метафизику.       – Мне не нравится с тобой жить.       – Зато ты сосед мечты.       – Это моя квартира.       – Я за нее плачу.       – Если бы я хотел, чтобы мне трепали нервы на постоянной основе, я бы еще тогда обзавелся семьей, – цедит сквозь зубы Гоуст.       – Да кому ты сдался, – небрежно, полушутливо бросает Соуп, и тут же осекается.       Он не улавливает мгновения, когда Гоуст поднимается со своего места и нависает над ним, сжимая кулаки. С громким стуком распахивается окно, занавески вздуваются пузырем, и краем глаза Соуп замечает, что экран телевизора показывает только белый шум. Лицо Гоуста оказывается опасно близко к его лицу, взгляд мертвых глаз в глазницах черепа приковывает к месту, и Соуп непроизвольно зажмуривается.       Когда он снова открывает глаза, в комнате никого нет, и только на экране телевизора все так же мельтешит серая рябь.       – Эй, извини! – окликает Соуп в пустоту.       Во всяком случает, теперь он знает, что сидение на месте сводит с ума не его одного.

***

      Соуп замечает его не сразу. Зайдя на кухню, он концентрируется на привычной последовательности действий: налить воды в чайник, поставить на плиту сковородку, достать яйца из холодильника. Он опять плохо спал, так что ищет успокоения в рутине.       Гоуст между тем неподвижно сидит на корточках перед окном, пристроив локти на подоконнике, и пристально наблюдает за чем-то снаружи. Соуп решает предоставить его самому себе – чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось.       Ладно, не лучшая шутка, учитывая контекст.       Десять минут спустя яичница готова, а Гоуст все так же неподвижен в своем странном занятии.       – Что ты делаешь? – не выдерживает Соуп.       – Собираю разведданные.       – Чего? – нет, все-таки заводить разговор было ошибкой.       – Эта кошка, – Гоуст оборачивается к нему и показывает на рыжую кошку, сидящую снаружи на бортике балкона. У Соупа общий балкон с соседями, наверное, кошке просто некуда больше пойти. – Она постоянно приходит сюда, садится и смотрит. Я хочу понять, видит ли она меня.       – Не знаю, попробуй спросить, – отвечает Соуп, вытряхивая яичницу на тарелку.       Гоуст смотрит на него едва ли не обиженно. Соуп пожимает плечами и садится завтракать.       – Растворимый? – Гоуст кивает на чашку Соупа со свежезаваренным кофе, и в голосе сквозит неприкрытое презрение. – У тебя что, вкусовые рецепторы отказали?       – Но я же не заставляю тебя его пить, тебе-то что?       – В Ираке мы жрали его прямо из пакетиков. Поверх стимуляторов, чтобы не заснуть. Однажды я не спал четверо суток на такой смеси, с тех пор не выношу кофе.       – Что ж, открою тайну: если разбавить водой, вкус будет намного лучше.       – Мне нравился чай, – задумчиво скребет шею Гоуст. – С бергамотом.       – Чертовы британцы, – бурчит себе под нос Соуп. Хотя это даже забавно, что несмотря на напускное равнодушие и порой параноическую скрытность, в нужном расположении духа Гоуст охотно делится мелочами о себе и своей прошлой жизни.       – Ты знал, что американцы убивали котят в Ираке? – спрашивает Гоуст, присаживаясь за стол напротив Соупа. – С началом оккупации под зеленую зону заняли весь правительственный район Багдада с виллами Саддама и местных чиновников, и жившие так кошки, оставленные хозяевами, сперва разбрелись кто куда, а потом расплодились, как саранча. Местные сотрудники подбирали котят, подкармливали их, и ни у кого не было с ними проблем, пока не объявились нефтяники из «Хэллибёртона». Им котята чем-то не угодили, и они приказали морпехам решить проблему. Местные стали прятать котят куда могли, а морпехи, видимо, не особо старались искать, так что недовольные хэллибёртоновские в итоге наняли отряд филлипинцев и приказали им прошмонать все углы и поотстреливать котят. Те перетрясли все: личные трейлеры, офисы, обшарили каждый закоулок, и прикончили всех котов, что нашли. Такие дела.       – И ты рассказал мне это, чтобы…?       – Просто так. Я знаю много таких историй. Например, однажды в Фаллудже я видел одного сапера с собакой; с ним, кажется, было что-то не так – контузило, может, – потому что он разрешил служебному псу съесть…       – Остановись немедленно, я тут пытаюсь завтракать!       – Но я даже не договорил!       – Я из контекста понял, что дальше последует что-то отвратительное. С чего ты вообще взял, что меня могут заинтересовать подобные истории?       – Может, я пытаюсь тебя впечатлить, – хмыкает Гоуст. – Отгадай загадку: две ноги и истекает кровью. Кто это?

***

      Если Соуп и вынес урок из своей ссылки в Манчестер, так это убеждение о том, что жизнь – пристрастная, несправедливая, лишенная всяких принципов старая сука. Даже если задвинуть на задний план сам факт Манчестера: когда внепланово становишься главным персонажем в истории про дом с привидениями, ожидаешь чего-то более колоритного и событийно насыщенного. Но в выпавшей Соупу доле вместо старинного особняка – квартира в дерьмовом районе Манчестера (сраный Манчестер), а вместо громыхающего цепями зловещего призрака, при жизни творившего жуткие вещи и погибшего при невыясненных обстоятельствах… Соуп как-то даже поинтересовался у Гоуста насчет наличия у него цепей и прочего реквизита, получил в ответ язвительное «откуда бы им взяться, я здесь просто жил, а не держал бдсм-притон» и принял взвешенное решение в дальнейшем воздержаться от тематических вопросов.       Помимо скачков настроения, историй с привкусом птср и привычки возникать из ниоткуда, Гоуст вполне себе приемлемый сосед. Скорее, нормальный, чем паранормальный. Соупа немного напрягает тот факт, что они без малого коллеги, но тут уж как совпало. Происки судьбы.       – Ты не похож на других призраков, – говорит ему как-то Соуп.       – А ты знаешь много других призраков? – звучит в ответ из наблюдательного пункта на подоконнике.       Справедливо.

***

      День, когда Соуп убеждается, что Гоуст – зловредный мудак, совпадает с днем, когда Прайс наконец организует ему безопасный канал связи, чтобы он мог объяснить матушке, почему так долго не кажет носа домой, хотя обещал.       – Джонни, мы же договаривались, – взволнованно стрекочет в трубку дражайшая родительница, – это ведь день рождения тетушки Мойры, она тебя ждет, и мы все тебя ждем! Побойся бога, ей семьдесят лет, как думаешь, много дней рождений ей осталось?       – Тетушка Мойра еще меня переживет, – ворчит Соуп, надеясь, что матушка не расслышит.       – Не смей так говорить! Джонни, мы это обсуждали…       Дальше следует практически непрерывный монолог, который Соуп слышал уже несколько раз, и каждый раз был виноват в этом сам, потому что у него напрочь отсутствует связь между мозгом и речевым аппаратом. Гоуст ошивается рядом, и Соуп видит, как того чуть ли не распирает от веселья. Какая-то часть Соупа не хочет, чтобы семейная беседа заканчивалась, потому что по завершению его явно ожидает кое-что похуже.       – Итак, – говорит Гоуст тоном форменной ублюдины, какой и является, – Джонни?       – Пошел в жопу.       – И когда ты планировал рассказать мне, что тебя на самом деле зовут Джонни?       Соуп принимает взрослое решение запереться в туалете, но Гоуст окапывается под дверью. Дверь – не препятствие для Гоуста, но он всегда на удивление тактичен, когда дело касается личного пространства. Если задуматься, это единственное, что отличает жизнь с ним от жизни с котом.       – Должен сказать, твои родители попали прямо в яблочко, – судя по голосу, Гоуст явно слишком хорошо проводит время. – Никогда не встречал человека, которому бы так подходило его имя. Ты только посмотри на себя в зеркало – вылитый Джонни! Остальные Джонни рядом с тобой просто жалкая пародия.       – Ух ты, спасибо, меня это так радует, – со всей возможной язвительностью отвечает Соуп. Он терпеть не может эту форму своего имени и по этой причине не планирует выходить из туалета ближайшую вечность. – Это, кстати, нечестно. Ты теперь знаешь мое имя и можешь вести себя по этому поводу как пятиклассник, а я вот нет. Неравные условия, козлина.       – Так равных тебе и не положено. Я был лейтенантом, а ты всего лишь сержант. Мое слово весомее твоего, – в голосе его столько самодовольства, что Соупу хочется ему врезать.       – Но все таки? Мы ведь уже достаточно знакомы.       – Ты знаешь мое имя, – раздается с другой стороны уже без очевидного веселья, – меня зовут Гоуст.       Соуп не решается комментировать, потому что хорошо помнит, чем это закончилось в прошлый раз. Он так разорится на покупке лампочек.       – Но если подумать, последние пятнадцать-двадцать лет я тоже выгляжу под стать своему имени, – после паузы продолжает Гоуст. – Когда я понял, чем все обернулось… Это ведь довольно смешная шутка. «Эй, слышал, что стало с Призраком? Он стал призраком». Хотел рассказать ее Гэри, когда тот приходил разбирать мои вещи после похорон, но он меня даже не заметил. Я даже обиделся тогда, но со временем понял, что меня никто не видит. Кроме тебя.       Соуп распахивает дверь, когда ему становится некомфортно это слушать. Гоуст стоит рядом с дверным проемом, опираясь спиной о стену и глядя строго перед собой. Сквозь него просвечивают цветастые обои, что немного скрашивает общую мрачность ситуации.       – Эй, – неловко окликает его Соуп, – хочешь, я попробую узнать, где теперь Гэри?       Вопрос выводит Гоуста из его ступора. Он пристально смотрит на Соупа, будто выискивает подвох.       – Нет, – наконец отвечает он, – не знаю, что хуже: узнать, что он мертв, или узнать, что он вышел на пенсию и переехал в пригород.

***

      Гоусту нравится смотреть телевизор. Он предпочитает мультики, телемагазин и необременённые содержанием документалки. Соуп пытался приобщить его к современному кинематографу, но на каждый просмотренный фильм Гоуст лишь равнодушно пожимал плечами и в конечном итоге возвращался к своим мультяшным персонажам. У него есть строгие и непредвзятые мнения насчет каждого из них: ему жаль кота Тома, Дональд Дак, по его мнению, законченный неудачник, а дятел Вуди бесит его своим тупым смехом.       – Я слышал теорию, что Плуто – это умственно отсталый брат Гуфи, – заявляет Соуп, падая на диван. Его любимое кресло занято: в нем сидит Гоуст, забравшись на сидение с ногами – в ботинках, будто, блять, в лесу родился – и подтянув колени к подбородку. Могут ли призраки пачкать мебель? Поддается ли чистке мебель, испачканная призраком? Все это важные вопросы, требующие серьезных размышлений.       – А ты – умственно отсталый брат Кита Флинта, – ровным тоном отвечает Гоуст, не отрываясь от экрана.       – Эй! Во-первых, такое старье больше никто не слушает, а во-вторых, серьезно? Снова наезд на прическу? Придумай повод посвежее.       Гоуст никак не реагирует. На экране желтая собака пытается хитростью выманить кость у бульдога. По непонятной причине у желтой собаки человеческие зубы.       – Он, кстати, умер недавно, Кит Флинт, – невпопад добавляет Соуп, – повесился.       Гоуст отвлекается от просмотра, поворачивается к нему всем корпусом и долго смотрит взглядом, в котором читается «никак ты, блять, не научишься». В доме повешенного о веревке не говорят, пора бы запомнить.       – Ну извини, ладно? Я не привык общаться с мертвыми людьми! – пытается оправдаться Соуп.       – Привычка вырабатывается за три недели, а мы живем вместе уже два месяца.       «Мы живем вместе». У Соупа за всю жизнь не было никого, про кого он мог бы сказать «мы живем вместе» – не тот род занятий, не тот образ жизни – а тут вон как угораздило.       – Раз уж ты и так отвлекся, я все хотел спросить… Насчет маски, – Соуп мнется, потому что с Гоустом никогда не знаешь, на что нарвешься. – Её же не было на тебе, когда ты, ну…       – Естественно, не было, – нетерпеливо, будто разжевывая прописную истину непонятливому ребенку, отвечает Гоуст. – Как бы я в ней сунул дуло себе в рот?       – Но как тогда…       – Я не знаю. Эта маска вроде как часть меня. Не знаю, милосердие это, или наоборот, издевательство, но та высшая сила, из-за которой я все еще здесь, почему-то решила мне ее оставить.       – Зачем она была тебе нужна?       – Иногда, когда меня все-таки заставляли брать отпуск и выпинывали с базы, я находил себе что-нибудь на частной основе. Например, однажды в одной маленькой африканской стране меня наняли для участия в военном перевороте, чтобы к власти смог прийти картель. С такой репутацией, сам понимаешь, приходится заботиться об анонимности.       – Сколько лет ты так жил?       – Много. Больше, чем следовало бы. Ближе к концу я почти ее не снимал – мне не хотелось смотреть на свое лицо, так что теперь я даже благодарен, что могу этого не делать.       – Зачем ты это делал? Почему не давал себе передышки? – начинает злиться Соуп. Впрочем, он давно начал догадываться, и теперь одновременно хочет и не хочет услышать подтверждение. Все это слишком близко к дому.       – Тогда нас учили только как быть солдатом, никого не заботило «после». Не вздумай меня жалеть, – Гоуст теперь тоже злится, глаза мечут молнии. – Ты сам не намного лучше меня. Думаешь, я не вижу, как тебя корёжит от безделья?       – Я с детства такой.       – А зачем тебе под раковиной набор для изготовления Си-4? И спишь ты с заряженным пистолетом под подушкой, потому что хорошо себя чувствуешь?       – Ты пошарился по моим вещам и теперь думаешь, что знаешь меня?       – Ты такой же отбитый, как я, или на пути к этому. Так что не тебе меня лечить.       Гоуст вновь разворачивается к экрану, давая понять, что разговор окончен. Соуп не знает, что ему делать с полученной информацией.

***

      – Джонни.       Это просто обычное утро, и Соуп просто пытается отрезать кусок сыра, когда Гоуст без предупреждения – хотя, когда он вообще снисходил до предупреждения, мудила – возникает из стены и как ни в чем не бывало пристраивается рядом, опираясь бедром о столешницу. От неожиданности Соуп роняет нож, пытается поймать его, но неудачно хватается за лезвие, а затем несколько секунд тупо наблюдает, как кровь сперва проступает из-за краев пореза, затем сочится все обильнее, и в конце концов начинает стекать по запястью и капать на пол.       – Мне кажется, в САС рано доверили тебе огнестрельное оружие, следовало сперва проверить, умеешь ли ты обращаться со столовыми приборами, – меланхолично замечает Гоуст. – Сунь под холодную воду.       – Ты должен перестать так делать, – возмущается Соуп, – появляешься внезапно, как извращенец в парке.       – Я пытаюсь держать тебя в форме.       – В какой? Предынфарктной?       От холодной воды ладонь Соупа начинает неметь. Медленно, но верно кровотечение прекращается, и вода в раковине из насыщенно-красной бледнеет до слегка розоватой.       – Дай посмотрю, – раздаётся у Соупа за спиной. Соуп оборачивается и протягивает ему раненую ладонь. Гоуст не касается его, лишь слегка наклоняется, чтобы получше присмотреться; скрытая тканью маски щека оказывается всего в паре сантиметров от щеки Соупа. Это так странно, стоять так близко к другому человеку и не чувствовать исходящего от него тепла.       – Швы не понадобятся, – наконец констатирует Гоуст, – залей перекисью и перевяжи. Не хватало ещё, чтобы ты истёк кровью, и я застрял тут с тобой на веки вечные.       Соуп не видит его глаз в тот момент, когда он это говорит, но что-то ему подсказывает, что Гоуст врет.

***

      Если бы Соуп был эмоционально зрелым человеком, он бы признал, что объективно Манчестер мало в чем уступает Глазго, но беда в том, что в Манчестере он застрял против своей воли.       Йен Кертис покончил с собой в Манчестере, и Соуп его прекрасно понимает. Он обошел все старые здания, здания поновее, совсем новые здания, представляющие хоть минимальный туристический интерес, и все равно ярче всего в его памяти запечатлелся тот день, когда его обматерил бродяга, справлявший нужду на стену библиотеки Райландса.       Еще однажды симпатичная девушка улыбнулась ему в баре, но Соуп не повелся. Манчестеру его не подкупить.       – Да будет тебе известно, твой город – та еще дыра, – сообщает Соуп в пустоту, вернувшись с ежедневной прогулки.       – Зато твоя наркостолица прямо новый Рим, – отвечает ему Гоуст, материализуясь в прихожей. Он даже изменяет своем обычаю и не появляется из стены, а выходит из кухни, как цивилизованный человек. Может ведь, когда захочет. – У вас там люди в унитазах тонут.       – Во-первых, странно, что все твои познания о Шотландии начинаются и заканчиваются дерьмовым фильмом про торчков из девяностых, а во-вторых, там был Эдинбург, а я из Глазго.       – Что ж, я бы посоветовал тебе, куда можно сходить, но не уверен, что эти места до сих пор существуют.       – Нет-нет, давай, я обойду завтра их все, а потом тебе отчитаюсь. Тур по местам былой славы! – провозглашает Соуп. К тому же, ему по-прежнему интересно все, что связано с Гоустом, и если он сам не расскажет, то, возможно, его любимые места окажутся более сговорчивыми.       Всего у Гоуста набирается с десяток мест – пара любимых пабов, планетарий, старый кинотеатр, парк неподалеку от школы, где он учился. Он даже рассказывает о том, что в детстве, когда редкие случаи хорошего настроения его отца совпадали с важными играми Юнайтеда или, еще лучше, с играми Кубка Англии, отец водил их с братом на стадион. В город съезжались толпы людей, и атмосфера воцарялась поистине праздничная. Гоуста не слишком интересовал футбол, но ему нравилось чувство причастности.       За все время их знакомства Гоуст еще ни разу не упоминал свою семью, и Соуп не может сказать, идет ли Гоусту на пользу эта ностальгия. В его голосе он различает незнакомую эмоцию, которой раньше там не было. Ту же эмоцию он замечает и во взгляде Гоуста, и понимает, что это надежда.       На следующий день выясняется, что ни одно из названных Гоустом мест больше не существует. Даже парк – на его месте теперь торговый центр с паркингом. Планетарий переехал в новое, более современное здание, но по новому адресу Соуп не поехал.       Гоуст ждет его в прихожей, когда он возвращается домой, и его глаза все еще светятся надеждой. Соуп не знает, как сказать об этом Гоусту, но ему и не приходится. Матушка всегда говорила Соупу, что он – открытая книга, так что Гоуст понимает все по его лицу. Соуп не может представить себе, что тот чувствует: он вырос в Глазго и мог наблюдать, как город постепенно меняется, но даже теперь, несмотря на то, что иногда Соуп не бывает там месяцами, эти изменения все еще постепенны. А тут как будто в один день по твоим воспоминаниям проехал невидимый бульдозер и сровнял с землей целые кварталы.       После этого Гоуст не показывается Соупу на глаза двое суток, а когда он наконец появляется, никакой надежды в его взгляде нет. Как и никаких других эмоций.

***

      Ночи, когда Соупу снятся кошмары, могут составить достойную конкуренцию ночам, когда он совсем не может заснуть.       Ему снится, что он на миссии, которая стремительно летит псу под хвост. Это стандартный, повторяющийся сценарий его снов, разница обычно лишь в деталях мизансцены и развязке. В этот раз он на вершине небоскреба, прижат к полу и не может вырваться. Кто-то должен страховать его, Соупу нужно лишь дать указания о своем местонахождении, но проблема в том, что он и сам не знает. Он просыпается, когда его сталкивают вниз.       Отдышавшись, Соуп встает с постели и бредет в ванную. Это тоже стандартный, не раз отрепетированный паттерн – холодная вода окончательно приведет его в чувство, а потом будет видно, стоит ли ложиться обратно.       Соуп включает свет и видит, что ванная уже занята: в пустой ванне сидит Гоуст, притянув колени к груди. В другой день это было бы даже комичным зрелищем – огромный, потенциально смертоносный мужик (если верить тому факту, что его файлы засекречены спустя двадцать лет после его смерти), полностью одетый, сидит в слишком маленькой для него ванне – но сегодня Соупу не до смеха.       – А с тобой-то что? – спрашивает он, выключая воду.       – Я знал одного парня, который тоже пытался вышибить себе мозги, – без вступления говорит Гоуст. – Он стрелял себе в висок, перебил глазные нервы. Выжил, но полностью ослеп. Может, и до сих пор жив. Я тогда подумал, «чертов неудачник, уж я бы точно сделал все как надо», а сейчас даже не знаю, кому из нас хуже.       На секунду задумавшись, Соуп садится на резиновый коврик и прислоняется спиной к бортику ванны.       – Расскажешь, что с тобой случилось? Почему ты… сделал то, что сделал?       – А дальше что? Подержимся за руки? Заплетем друг другу косички? Запишем в свои розовые дневнички, какой урок мы вынесли из этого дня?       – Ну, вообще, ты сам завел этот разговор, так что выкладывай. И я не куплюсь на то, что тебе просто захотелось рассказать очередную жутковатую байку.       Молчание затягивается, и Соуп уже начинает думать, что продолжения разговора и не последует. Несколько раз он даже оборачивается, чтобы убедиться, что Гоуст все еще там, а не свалил втихаря через стену в соседнюю комнату.       – Обычная история, – пожимает плечами Гоуст, – ты и сам знаешь, как это бывает. Когда-то давно, еще в школе, я читал одну книжку, и там был эпизод, где в убитого китобоями кита вцепляется стая акул, а когда китобои ударами гарпунов пытаются отогнать акул и ранят их, те отвлекаются от кита и принимаются жрать своих же собратьев. А иногда бывает, если у акулы распорото брюхо, но она сама еще жива, то она изгибается и начинает жрать собственные же внутренности. Не знаю, правда ли такое возможно, но мне кажется, со мной случилось что-то подобное. В какой-то момент мой мозг просто обернулся против самого себя.

***

      – Джонни. Эй, Джонни!       – Что случилось? – Соуп резко принимает сидячее положение и просыпается. В темноте он не сразу замечает Гоуста, и лишь безрезультатно обшарив взглядом все углы, обнаруживает его сидящим на полу у кровати. Призрачное содержимое его черепа глянцево поблескивает в проникающем сквозь шторы бледном свете луны, и до Соупа с опозданием доходит, что на нем нет маски. Лица Гоуста он, тем не менее, не видит.       – Почему слепой карлик уволился с работы? – спрашивает Гоуст. Через это они уже проходили, но в этот раз в ситуации не чувствуется юмора.       – Серьезно?       – Не видел перспектив роста.       – Ты для этого меня разбудил?       – Более или менее, – равнодушно пожимает плечами Гоуст. Без маски его голос звучит чуть иначе.       Соуп подозревает, что это неправда. Одно только отсутствие маски уже настораживает, а ведь Гоуст сам говорил, что не снимал её после своего второго пришествия. Соуп снова ложится, и с этого угла он может смутно различить его профиль: выступающие скулы, явно неоднократно ломаный нос, глубокие тени под глазами – темнее самой ночи. Его отросшие за пределы армейских стандартов волосы слегка вьются на концах. В свои лучшие годы Гоуст наверняка был той еще картинкой, если сейчас его не слишком портит даже отсутствие затылка.       – Ты пялишься, – нарушает тишину Гоуст, накидывая на голову капюшон худи.       – У меня есть уважительная причина, – отвечает Соуп, переворачиваясь на спину. В темноте он не может различить цвет глаз Гоуста. Вернее, он знает, что они карие, но Гоуст сидит спиной к окну, и Соуп не различает даже белков, будто в глазницах кроме тьмы ничего и нет. Это странная перемена – раньше он видел только глаза, а сейчас он видит все лицо, но без глаз. От этого становится не по себе.       – Я соврал, что не помню, как меня зовут, – бубнит Гоуст, глядя куда-то в пол. – Меня звали Саймон. Саймон Райли.       – Рад с тобой познакомиться, Саймон Райли.       И Соуп правда рад, искренне и от души, но еще чувствует, как в нем нарастает тревога. Что-то идет феерически не так, а иначе, откуда нарисовалась эта ночь откровений?       – С тобой все в порядке? – вкрадчиво спрашивает Соуп.       Из-под капюшона доносится невнятный звук, похожий на смешок.       – Ты первый человек, который у меня это спрашивает.       – Помнишь, ты как-то сказал, что я такой же отбитый, как и ты? Не думал, что по этой причине я пойму тебя лучше остальных? Расскажи мне о Саймоне Райли.       – Саймон Райли умер задолго до того, как я взялся за пистолет в тот день.       – Что с ним случилось?       – Он был слабаком. Я ненавидел Саймона Райли и убил его. Но знаешь, что самое смешное: без Саймона Райли и Гоуста хватило ненадолго.       Это самый сложный разговор, в котором Соупу доводилось участвовать. Он даже не знает, какую роль в нем играет: друга? мозгоправа? жилетки для плача? Он не знает, чего Гоуст от него ждет, и ждет ли чего-либо вообще.       – Чем ты обычно занимался, когда не свергал правительства и не носился с автоматом по чужим странам? – спрашивает он в надежде вырулить в более спокойные воды.       – Тем же, чем и ты в последние месяцы – сходил с ума. Никогда не умел возвращаться с войны, – качает головой Гоуст. – Когда я говорил, что ты такой же отбитый, как и я, я был зол. Ты справляешься намного лучше меня. Мой последний тур был в две тысячи пятом, и по возвращении я не мог спать, не мог выходить из дома: каждая крыша казалась потенциальной снайперской позицией, в каждой урне могла находиться спрятанная там самодельная взрывчатка, в каждом закоулке могла ждать засада. После обычного похода в магазин я возвращался на взводе, взвинченным до предела, из-за опасности, поджидающей на каждом углу, но так и не настигающей. Я просто хотел, чтобы это прекратилось.       Гоуст замолкает. Он молчит несколько минут, но остается на месте, отчего Соуп делает вывод, что разговор еще не закончен. На Соупа он по-прежнему не смотрит, рассеянно чертит что-то пальцем на полу. В повисшей тишине Соуп впервые замечает, что Гоуст не дышит – он сидит достаточно близко, и с такого расстояния Соуп должен бы слышать звук его дыхания, но не слышит; это не должно удивлять, но все же застает врасплох. Собравшись с мыслями, Гоуст продолжает:       – Если начистоту, то у меня было два варианта, но я не привык дожидаться чужой милости. Это ведь не новая история; скорее, правило, чем исключение. Не жалей меня: в жизни я не сделал ничего хорошего. Но в последнее время я часто думаю о том, что, может быть, все могло закончиться по-другому, если бы я не был так жесток к Саймону Райли.       Соупа даже пугает то, до какой степени он понимает все, о чем Гоуст говорит. Ему хочется выразить это, дать понять, что Гоуст в этом не один, поэтому вслепую протягивает руку и касается его. Странное ощущение – будто касаешься струи холодной воды, от которой пальцы остаются сухими. Соуп приглаживает волосы у Гоуста на виске, несколько раз проводит пальцами по скуле. На ощупь волосы и кожа Гоуста никак не отличаются, Соуп не уверен, что он вообще чувствует его прикосновение, но Гоуст прикрывает глаза, и Соуп продолжает свои аккуратные движения.       – Тебе необязательно это делать, – тихо говорит Гоуст, – я знаю, что это неприятно.       – Совсем нет, Саймон.       Услышав имя, Гоуст открывает глаза и резко поворачивается к Соупу. Он спешно меняет позу и на коленях подползает ближе к изголовью, медленно тянется к Соупу, словно транслируя свои намерения, на пробу кладет ладонь ему на запястье. Соуп даже не вздрагивает от холода его прикосновения.       – Джонни, – Гоуст кажется напуганным, в его глазах плещется паника. Видел ли его напуганным кто-то еще, кроме Соупа? – Не становись таким, как я, не повторяй моих ошибок. Ты был добр ко мне, но будь добр и к себе тоже, не забывай об этом, ладно?       От этого порыва Соуп теряется, поэтому лишь глупо кивает в ответ, глядя на Гоуста во все глаза. Гоусту, видимо, такой ответ кажется достаточным, потому что он еще несколько секунд смотрит на Соупа, словно в надежде запомнить получше, затем выпускает его запястье и возвращается на свое прежнее место.       – Я посижу здесь еще немного, если ты не против.       Соуп не против. Все происходящее почему-то кажется ему прощанием, и он не спускает с Гоуста глаз, пока сон в конце концов не берет свое.

***

      На следующий день Гоуст не появляется. И на следующий после следующего. И еще через день.       «Такое ведь уже бывало», говорит Соуп сам себе, хотя чувствует, что в этот раз все иначе. Все закончилось. Даже атмосфера в квартире ощущается иначе. Стерильнее. Безжизненнее.       Спустя неделю он ловит себя на мысли, что был бы даже рад, если бы какой-нибудь шкафчик вдруг распахнулся и врезал дверцей ему в лицо.       Спустя две недели Прайс вызывает его на базу. Ссылка окончена, плохие парни обезврежены, прощай, Манчестер, счастливого ничего, ёбаная дыра.       Соуп задерживается еще на два дня. Для этого пришлось спешно вызванивать риэлтора и переносить дату выселения, потому что эта идея пришла ему в голову в последний момент, когда его вещи уже были почти собраны – потребовалось умасливать и уговаривать, но в итоге все решила дополнительная пятидесятифунтовая купюра.       Соуп и сам не знает, почему медлит. Надежды ведь нет, к тому же, надеяться было бы слишком эгоистично – Гоуст больше не замурован в своей тюрьме, Соупу бы порадоваться, друг еще называется. Или, может, не совсем друг; то странное взаимопонимание, которое между ними установилось, вряд ли можно категоризировать.       Он все это понимает, но все же задерживается. Слоняется по квартире, перекладывает вещи с места на место. Рыжая кошка больше не приходит и не таращится в их – его – кухонное окно. Соуп думает, что без Гоуста он вряд ли выдержал бы в Манчестере столько, сколько выдержал. Гоуст говорил, что в жизни не сделал ничего хорошего; что ж, в жизни, может, и нет, но он как минимум спас одного человека от смертной скуки – это ведь уже неплохо?       А затем он находит маску. Черная с черепом – точно как та, которую носил Гоуст, только по этой не скажешь, будто ее кто-то недавно носил. Она вообще не выглядит ношенной; Соуп вертит ее в руках, а затем сует в рюкзак.       Теперь он готов ехать.