Пес самодержавия

Заостренные зубцы деревянного гребня медленно расчесывают еще короткие, но уже отрастающие темные волосы. Скоро можно будет заплести косичку или завязать хвост, который дивно будет удерживать рука Волшебника. — Не дергайся, — механический голос не обладает спектром эмоций, который присущ человеку, и это напоминает Нечаеву о том, что его настоящий собеседник здесь только Дмитрий Сергеевич. Левая методично ровняет волосы, чтобы лежали идеально, волосок к волоску, чтобы Сергей сам себя от высококачественного робота отличить не мог, даром что Дмитрий Сергеевич только, кажется, разрабатывал синтетический кожный покров, который мог бы стать первой ступенькой зарождения нового поколения роботов, похожих на людей внешне, — андроидов. — Да не дергаюсь я, бля, — сварливо отзывается Нечаев. Это из него не вытравить, он всегда был таким, как себя помнит, поздно пытаться себя изменить. Да никто и не требует. — Мной было зафиксировано… — роботизированная точность давно набила оскомину. И как Волшебник проводит с ними столько времени? — Да пошла ты, — ответно скалит зубы Сергей, а Левая лишь молча продолжила выполнять приказ. Она давно проанализировала словарный запас Нечаева и выяснила, что он не особенно богат, большую часть лексикона составляет мат и приближенные к нему выражения. Поэтому не стоит продолжать диалог с Нечаевым — его ругательств хватит где-то на минуту, если с комбинациями слов, а потом окончательно вспылит. Но Создатель не давал задачи перегреть систему П-3. Пыхтеть начнет, потрескивать, дымиться… Дмитрия Сергеевича нет, и Нечаев откровенно мается, не зная, чем занять совершенно свободный мозг, в котором было много места, а заполнить пространство нечем. Никакие вопросы не волновали, ничего не болело, не тревожило. Близняшки были другие, и им было легче. Они не жили, а существовали в этом пространстве, врезываясь в полотно времени элегантным кинжалом из металла, золота и полимера, — символ эпохи, символ того, на чем они стоят, плотно укрепившись на ногах. Пока Левая и Правая мерно и плавно покачивали стальными ровными бедрами, мир терял прошлые формы, уклад, к которому привык каждый к своему. У Атомного сердца появился нарастающий пульс. А П-3 наблюдал с высоты своей игрушечности за животрепещущим, желтовато-блеклым Челомеем, драпированным алыми флагами, полотнами, крупными воздушными шарами. Витрина. Но главный экспонат не он, а человек, изменивший все. Перекраивающий просчитанные ветки истории под себя, изменяющий мнения политиков и разрушающий мифы, доказывающий невозможное. Этими характеристиками и еще многими сам Сергей награждал Дмитрия Сергеевича и был ему благодарен за все, что он сделал и делает. Нечаев не сомневался в Сеченове. Никогда. Он — истина. Он — вершитель. Он — будущее. — Сынок, ты мне веришь? — Мы же должны доверять друг другу, иначе у нас ничего не получится. — Нужно держаться вместе, Сережа. Только вместе мы достигнем величия и станем теми, кем достойны быть. — П-3, ты со мной? — Сынок, я не могу доверять никому из людей кроме тебя. — Наша сила в единстве: силе гибкой и силе грубой — и так мы сможем покорить этот неприступный мир! — Сережа, выпей эту таблетку, тебе станет легче, поверь. — Будь рядом. — Доверься мне. Я не сделаю тебе больно и не причиню вреда. Каждая фраза Сеченова печатается в мозгу Нечаева, как на бумаге выбивает буквы печатная машинка. Звенья цепи соединяются в одно-единственное понимание: Сеченов — это все. Истина в последней инстанции. Бог. Приоритет «ультра». Абсолютное доверие. Безукоризненное исполнение его приказов. Только его слова являются правдой, а если чьи-то слова противоречат словам академика, то этот человек лжец и провокатор (возможно, подлежит устранению — запросить информацию у Волшебника). А цепь тяжелая, она закрепляется на язычке ошейника по центру шеи, но эта тяжесть приятная, как приятно точное знание целей в жизни и свое предназначение. Когда в последний раз был дождь? Окно формы неваляшки чистое, гладко выбритое, без следов пыли, и стекло и тонкие полоски стальных решеток не помнят капель дождевой воды. Помнят ли жители Челомея о природных явлениях? Помнят ли о смене погоды? Огромные двери распахиваются сзади с мягким, но в то же время оглушающим звуком, ведь он разрезал тишину. Близняшки не поменяли поз, такого приказа им еще не давали, но Сергей знает, они вышли из спящего режима, заработали микропроцессоры, начали едва-едва нагреваться, готовя себя к безукоризненной службе, — П-3 завидует их безупречности, ему бы так, он слишком часто ошибается на службе у академика, и каждый раз мерзко на душе тем, что он подводит своего наставника. Дмитрий Сергеевич здесь, и он вернулся после очередного экстренного совещания. Нечаев невольно отмечает врезавшиеся в бледноватую кожу морщины, нахмуренный взгляд, в котором всегда таится разносторонний спектр эмоций. Его руки, такие знакомые до каждой фаланги, до каждого сгиба, шероховатости, перекладывают бумаги на столе, выравнивая и без того идеальные стопки, но Сеченова это успокаивает. Ему сложно. И Сергей всегда старается облегчить жизнь своего наставника. Зачастую цепь натягивается так сильно, что дернуться никак не выйдет, а то и дышать нечем — шипы строгого ошейника врезаются в растертую въевшимися мозолями шею, но и тогда П-3 приятно, потому что приятно Сеченову. И тогда, когда заканчивается все, Сергея благодарят, похлопывают, а то и поглаживают, забираются в волосы, а больше ничего и не нужно, зачем что-то еще? «Поводка тебе, конечно, не хватает, Сережа», — ухмыляется Сеченов, когда Нечаев в очередной раз берет на себя больше, чем должен, чем от него просили, и далеко не всегда исход благоприятен. П-3 только учится слушать приказы Дмитрия Сергеевича, не выходить за рамки озвученного. Но, может, поводок — и хорошая идея? Так он точно будет связан с Волшебником. Сеченов садится на свой стул, и его спина остается ровной, как у памятника, хотя чувствуется вес усталости, но это знают только две телохранительницы и Нечаев, а остальным не положено чувствовать больше. — Как прошло, Дмитрий Сергеевич? — подает голос Сергей, и его голос хриплый, негромкий, хотя и отдается по всему огромному кабинету, скользит по крылу самолета, отскакивает от бедра Левой, растекается по фреске. — Мне удалось убедить о необходимости продвигать операцию Атомное сердце дальше. Нельзя останавливаться, если процесс уже запущен, понимаешь? — спрашивает академик твердым голосом. Вроде бы и у Нечаева, а вроде и риторически, в прохладную пустоту. — Согласен, Дмитрий Сергеевич. Иногда ради прогресса такое необходимо, нужно сделать шаг назад, чтобы потом сделать несколько шагов вперед. — Именно, сынок, именно. Политики слишком мягкотелы и опасаются гнева общественности и порицания, но ведь… — Победителей не судят, Дмитрий Сергеевич. — Ты снова попал в точку, мой мальчик. Иди ко мне. Почему-то все равно всегда хочется, чтобы близняшки отвернулись. Смысла в этом никакого, у них даже лиц нет, вместо выступающих индивидуальных черт лица у них стальная гладкая запеканка, на которой нет эмоций, нет осуждающего взгляда. Впрочем, это всегда отступает на второй план, когда Дмитрий Сергеевич им занимается, когда отдает свое внимание ему, П-3. Коленопреклонный пес вытаскивает хлопковую белую рубашку из-под ремня и распускает несколько пуговиц для удобства. Руки не дрожат, руки уверены в своих действиях. Не в первый раз и не в последний. Кожаный ремень Нечаев вынимает из шлевок плотных брюк в тонкую полосочку, и его забирает сам Сеченов, складывает дотошно на автомате в несколько тугих слоев, зажимает в кулаке, ноги раздвигает требовательно. Всем нужно расслабляться, верно? И, безусловно, отдых нужен такому человеку как Дмитрий Сергеевич. Пуговица отщелкнута и скошена набок, ширинка с характерным звуком опущена вниз. Сегодня никаких рук. Запястья Нечаева стянуты сзади ремнем, чтобы не было искушения попытаться себе помочь. Слишком легкое задание для талантливого майора, верно? Движения округленных губ отточены до роботизированного: вверх-вниз, глубже-меньше. Раньше Сергей изучал возможности собственного тела и проверял, какую нагрузку сможет выдержать, какие еще задачи поставить своему телу, и эта развитость помогала ему в ведении боевых действий, потому что он точно знал, как поведут себя покорившиеся мышцы и сухожилия. Теперь Нечаев пользуется плодами совсем другой науки: действия губами, языком, глоткой, руками. Раньше он бы назвал это пидорством и блядством, наверняка сплюнул бы и обошел за километр. А сейчас — благо. Кончик языка умело и быстро обводит тонкие сети вен, спускается ниже. Ремень мешается, натирает кожу, но эта боль привычна, а снимет его только сам Сеченов, когда захочет. А захочет он явно нескоро. В голове нет мыслей, только корневое чувство удовлетворения от того, что он делает, и неяркие, но частые всполохи удовольствия от своего занятия. Без сомнения, П-3 нуждался в этой терапии, которая позволила ему понять, что ему действительно необходимо, а что нет. Сеченов притягивает за ошейник поближе к себе, и Сергей моргает медленно, тяжело, всматриваясь в глаза своего шефа. Ожидает приказа, если он, конечно, последует. Поза неудобная, приходится сильнее прогибаться в спине и тянуться навстречу Дмитрию Сергеевичу, но ничего, это не страшно. Вторая рука Сеченова обводит плечо, ведет вверх по шее, играючи прихватывает, чтобы посмотреть, как выше поползут змейки вен, как проступят крупные по черепу. Какое приятное ощущение абсолютной власти, когда видишь, насколько тебе подчиняются. Нечаеву будет все равно, ударит ли его академик или погладит. Это будет взаимодействие, и это уже хорошо, это внимание, которое он не распознает хорошим или плохим. Какой он забавный щенок. Как интересно с ним забавляться, как с карманной заводной куколкой. Сеченов отпускает шею и сухими шероховатыми подушечками пальцев ведет выше, очерчивает линию нижней челюсти, фиксирует подбородок, чуть приподнимает, еще сильнее обнажая кадык. Затем касается податливых губ, испачканных в естественной смазке, заводит внутрь, и Сергей, почти по-женски взмахнув ресницами, принимает это все так же покорно. Иногда это надоедает, но приятно знать, что ты водишь пальцами по клыкам собаки, а она тебя не кусает, потому что ты в нее не заложил такой программы. Как удобно. Не менее удобно отпустить, приказать повернуться спиной, развязать стяжку ремня и потребовать лечь животом на стол. И ведь выполняет, телом подрагивает не в неприятном ожидании, а в нетерпении. Какой интересный получился майор, как много пользы он еще может принести, если найти ему правильное применение.