дом с демонами или три ноября.

ноябрь второй. срединное.

«Осенний город лысый как Мишель Фуко». На ум пришла цитата Пирокинезиса. Холодный ветер бил в лицо, меня спасало только пальто и туго обмотанный вокруг шеи шарф. Я глазел на лысые деревья, некогда украшавшие своем зелёным одеянием Проспект Кирова – наверное, главную улицу Саратова. В наушниках играл уже упомянутый Пирокинезис, а я шёл против ветра, и радовался тому, что мёрзну. Летняя духота меня совсем достала, и я рукоплескал ледяным потокам ветра, изничтожающим дождям и ощущению смерти, увядания. Именно с этим у меня ассоциировалась осень. С гибелью, медленной, мучительной гибелью. Деревья не меняли одёжку за те несколько месяцев, они погибали, уходя в долгий летаргический сон. Некоторые уже не просыпались. Смерть. Что есть смерть? До таких дум мне ещё далеко. Может, смерть есть блаженство. Не её процесс, а итог – Рай. Или мучение – Ад. Но для человека неверующего? Итог смерти – факт. Наверное, будет темно. Будет темно и пусто одновременно. Пусто и наполнено. Может, это будет тягучая масса, а может, это будет неосязаемо. Но мы не знаем, что там, по ту сторону. Опять эти мысли. Одна моя подруга сказала, что это нездоровые думы. «Сходи к психологу». А психолог знает ответ? Не думаю. Также, лишь его предположения. Меня такие мысли не угнетают, они меня заставляют что-то делать. Прежде, чем я войду в неизведанное, я хочу в мире, который знаю, сделать всё, что смогу. Прежде, чем облысею, подобно городу, от женщин и перепоя. Прежде, чем сгорблюсь, подобно старцу, выпрашивающему милостыню. У меня есть время. Может, неделя, может, десять лет. Это неважно. Важно быть. Существовать. Не казаться, а быть. Я заприметил нужный автобус. У него стояла толпа в чёрных одеяниях – костюмах, платьях и т.д. Похороны. Самое мерзкое, что бывает в жизни, это похороны. Тем более, похороны особо верующего в окружении особо верующих. Не то, чтобы я не уважаю традиции, или что-то подобное. Просто эта атмосфера меня угнетает. Вы замечали, что вкус конфеты, данной в честь дня рождения, и конфеты, съеденной с могилы или в день похорон, кардинально различаются? А я замечал. Я подошёл к толпе. Моё одеяние идеально вписывалось во всю толпу. Чёрное пальто, чёрный костюм под ним. – Здравствуй, сынок, – ко мне приблизилась бабушка со скрюченными пальцами, сгибаясь в три погибели, – Прими мои соболезнования. Мы все скорбим об этой утрате. Твоя бабушка была хорошим человеком. Мы тебя не оставим в беде. Я взял её руку, накрыл второй. Эти действия мне претили, однако, нужно было повиноваться. Это есть традиции. На самом деле, это была ложь в её абсолютном проявлении. На похоронах льют в уши мёд, а в действительности, рядом с бабушкой во время её увядания были несколько родственников. Все они вспомнили о ней, когда её уже не стало. Даже бывший муж, который ушёл от бабушки, приехал из Сокола. Отвратительно. Мерзко. Эти люди физически живы, а внутренне их нет. Они мертвы. – Спасибо вам. Мы все скорбим об этой утрате. Проходите в автобус, или вы на личном? – Ох, с вами я поеду. Катафалк загрузился на максимум. Я сидел прямо у гроба. Моё отношение к тому, что случилось? Не знаю. Я знал, что так будет. Я знал, что это произойдёт. И всё же, было больно. Очень больно. На слабость не было времени, а потому всё как-то растворилось. Машина тронулась, и мы отправились на кладбище. К маме. *** Мы вышли из катафалка, и гроб вынесли, дабы усопшую отпели. Мне было противно. Какой-то-там Отец вышел из приличного внедорожника. Его лицо было помято, будто бы весь вчерашний вечер он отмаливал грехи кагором. Религия. Для меня она стала бизнесом. Видел в ней я только заработок денег. «И вошёл Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих голубей, и говорил им: написано, — дом Мой домом молитвы наречётся; а вы сделали его вертепом разбойников». Евангелие от Матфея. А сейчас, дабы поставить свечку, её нужно купить. Мерзость. Бабушку отпевали около пяти минут. Во время процесса все крестились, я же остался неподвижен. Бабушка была верующей, а я – нет. Пусть считают невежеством. Пусть буду «не от мира сего». Я не хотел идти себе наперекор. Гроб погрузили в два-на-два. Все плакали, вжимались друг другу в плечо. Я стоял столбом, лишь закурил. О да, вкус табака. Дешёвого, паршивого табака, так подходящего под ситуацию. Мы вернулись к катафалку. Вот и всё. Я видел бабушку последний раз. Впервые за долгое время «свиделся» с мамой. Усевшись по местам, мы отправились в родной дом бабушки, который находился в богом забытой деревне. Она сбежала оттуда в семнадцать, с тех пор жила в Саратове. После тридцати лет она стала туда наведываться, ухаживать за участком. На старости лет хотела дожить тут свою жизнь. Но кто знал, что смерть не подгадывает момента, а приходит непрошенным гостем, прямо в обуви подходя к ещё живому человеку, и забирая его. Поэтично, но, далеко от реальности. В реальности ты пробуждаешься, а человека нет. Ты засыпал – он был. Теперь его нет. Завёлся двигатель. Снова в дорогу. Празднество тоски продолжается. *** Мы подъехали к покосившемуся домику. Через окно было видно, как хлопотали хозяйки на кухне, дабы накормить всех. К дому тянулись люди со всей деревни. Мне вспомнились похороны моей второй бабушки. Холодный октябрьский день. Ледяной ливень, сумрак. Процессия, возглавляемая попом. В руках у него – крест. Позади него несут гроб. За деревянной «квартиркой» – люди с фотографиями, одетые во всё чёрное. Я иду с родителями, мне семь лет, и я ничего не понимаю. Мать дёргает меня за руку, подталкивая вперёд, у отца слёзы градом. Я не понимал, что такое смерть. Но я ощущал её присутствие, присутствие смерти, боли, опустошения и тоски. Ледяной тоски. Люди медленно входили в дом, многие рыдали. На крыльце курили несколько мужчин. Я подошёл к ним. Одного я узнал – брат отца, мой дядя Саша. – Виктор, здравствуй. Как-ты? – Я думаю, если бы меня не спрашивали об этом каждые пять секунд, – я закурил, – то было бы лучше. – Люди о тебе беспокоятся. – он говорил спокойно, даже, меланхолично. Под такой голос, под такую речь засыпать можно. – Едва ли, дядя. В сущности, им плевать на мою утрату. Они-то ничего не потеряли, последние пару лет с бабушкой были родители, я. – Не говори так, Витя. Ты понимаешь, все скорбят. – Скорбят о чём? Об естественном процессе? Ещё и устроили из этого религиозный цирк...– я немного вышел из себя, достал из-за пазухи флягу и отхлебнул. Горло обожгло. Хорошее виски, спору нет. – Чего? Религиозный цирк? Душу твоей бабушки спасали! Все мы грешны, все мы, однако, нас можно спасти! Дядя был умным и образованным человеком, но, редкостным фанатиком. – То есть, если я буду грешить всю жизнь, а мои дети закажут мне отпев, то я отправлюсь нежиться в Рай? – Да. Господь каждого примет в свои покои. Он нас любит, мы – его детище. Следуй правильному пути в жизни, и это воздастся! – Бог нас любит? Почему он тогда позволил умереть бабушке так рано... – Он не всесилен! – Почему тогда моей мамы не стало, когда я был сопляком-подростком? Почему отец заболел? Почему я должен верить в его любовь, когда мы вымираем, дядя? Посмотри на нас всех. Мы обездолены. Мы наги душой, если таковая есть, мы духовно убиты. В каждом – непростительный грех. Грех надежды. Мы требуем от Господа слишком много, а почему? Зачем? «Он не всесилен!». Так зачем он нужен? – Чтобы верить! – Я могу верить в существующее. В человека. В общество. Но оно на издыхании, а значит, либо верить не во что, либо верить только в себя. Я вижу гибель и увядание, подобное деревьям осенью. Однако, мы не переродимся. Мы не восстанем из пепла. Мы сгорим, сгнием, нас не станет – и всё! Это будет итог. Зачем мне верить, если это бессмысленно? Дядя смотрел на меня отчуждённо. «Любовь всему божественному противоестественна». Снова цитата Пирокинезиса. Я придавал ей смысл. Смысл в том, что Бог не может любить. Как минимум за наши деяния. Человек слишком грешен. Такого не искупить. Мы можем расшибать коленки в лоб, безостановочно падать ниц, однако, мы не добьёмся прощения того, кому, либо, плевать, либо, кого нет в природе. Мне было погано. Слишком погано. Я развернулся и ушёл, даже не отобедав. Там слишком мерзко. Противно. Склизко. Темно. Я будто бы провалился в бочку с нефтью. Вера. Вера. Вера. Веру расшибали экзистенциалисты. Чего стоит пьеса Сартра «Господь Бог и Дьявол». Мы придумываем веру, чтобы было оправдание. То, что ты помираешь с голоду, это божья кара. То, что ты выбился в люди, не твой успех, а желание Господа. Ты болен – решение Бога. Ты здоров – вознеси руки к небу, поблагодари! Вера – удел слабых. Вера во что-то, кроме себя – отторжение своих амбиций и возможностей. Вера. В е р а.