Ревность

– Никки, ты серьезно? – Угу, – Северянка не может ответить по-настоящему: держит в зубах заколку. Толстая белокурая коса, ее гордость и, можно сказать, визитная карточка, уже почти уложена вокруг головы. Эстер села и сложила лапы на груди, покрытой мягким серым мехом. Вид у нее был недовольный. – Ну, знаешь ли! Это уже переходит все границы! Когда ты предложила втроем с Сэнни, это было почти весело, хотя песок и кололся и набивался всюду. Когда ты сбежала на три дня, и потом я вдруг узнаю, что ты провела их с Кромешницей, я простила. Но Жаклин?! Эта белобрысая сучка?! – Мне на нее Луна указала, – Никки наконец закалывает косу и поворачивается к собеседнице. Большие груди покачиваются туда-сюда, гипнотизируя, отвлекая от прочих мыслей. Ради этих грудей можно простить что угодно. Ну, почти что угодно. – Я гадала на кристалле под Рождество, и показалась Жаклин. – Великолепный у тебя способ выбирать партнерш! – Эстер, признай, ты просто ревнуешь! – Никки хохочет, поднимается с места. Тело у нее дородное, кожа бархатная. Эстер сглатывает и откидывается назад, не в силах противостоять желанию. Никки, все еще продолжая хихикать, с разбегу прыгает на кровать. Та жалобно скрипит, ходит ходуном, когда Северянка умащивается подле Эстер. – Ты ведь этого хочешь, моя пушистая? – большая горячая ладонь медленно скользит по бедру, покрытому серой шерстью, дыхание Эстер сбивается. Северянка нагибается вперед, так, что ее груди, большие, тяжелые, ложатся на живот партнерши, и начинает целовать ее набухшие соски, медленно спускаясь к животу, а потом и еще ниже, прижимая губами клитор, щекоча его языком. Эстер извивается, изнывает от страсти, тихо постанывает, сжимая в лапах груди любовницы. Никки горячая, всегда была, всегда будет. И ее жар неизменно передается тем, с кем она оказывается в постели, перетекает страстью, пульсирует внизу живота огненным сгустком. – Хочешь? Признай, хочешь еще? Эстер хочет. Раздвигает лапы пошире. Мех между ними уже стал влажным и пахнет приближающимся оргазмом. Северянка утыкается лицом в ее лоно, жадно вдыхает аромат, слизывает смазку. Пальцы ее ласкают Эстер все активнее, входят внутрь. – Да! Да! Да! Никки! – Ты ведь знаешь, что я тебя не оставлю, ни ради Жаклин, ни ради кого-то еще. Все это игры, просто игры, у меня есть только ты. Эстер верит. Верит во все, что бы ни сказала сейчас Северянка. Пусть будет Жаклин, несмотря на все ее недостатки. Пусть! В конце концов, она может быть забавным дополнением в их постельных играх. Верит до тех пор, пока на Северном Полюсе не появляется миниатюрная угловатая девочка с серебристыми волосами. Поначалу Эстер еще ерошится, фыркает, отпускает колкие шуточки насчет того, что у Жаклин даже сисек толком нет, и вообще, холодная как лед, который вокруг себя и намораживает, что в ней могла найти Никки? Сэнни соглашается с ней, молча кривит пухлые губки, складывает на груди руки и отворачивается, когда новенькая начинает неумело, неловко заигрывать с ней. Но однажды Сэнни исчезает, и Эстер обнаруживает ее золотой песок на пороге комнаты Жаклин. Северянка словно очарована этой худышкой. Проводит с ней все вечера, которые прежде делила с Эстер. Сэнни смущенно отводит взгляд и разводит руками. Ее Эстер понять еще может, в конце концов Жаклин первая, кому не мешает песок, но Никки? Ее Никки?! Ревность гаснет словно свеча на холодном ветру, когда Северянка впервые приводит новенькую в спальню. Жаклин, все такая же угловатая и несмелая, мнется некоторое время, а затем начинает целовать лапы Эстер. Это получается у нее так нежно, что вся ненависть уходит. Глядя в голубые глаза новенькой, Эстер понимает, что пропала. Эта девчонка очаровала ее, затмила даже Никки. Эстер начинает охотиться за Жаклин, перехватывать ее прежде, чем ледяную девочку заманят к себе подруги. По сути, поссориться из-за любовницы им не дает лишь одно: Хранительницы слишком долгое время вместе, и уже привыкли как-то договариваться. Первой конструктивное предложение вносит Северянка. У них всего два выхода: спать с Жаклин по очереди или всем вместе. Эстер второй вариант не нравится, он означает, что придется вытряхивать из меха песок Сэнни, но это все же лучше альтернативы. Она ведь по себе знает, не станет никто соблюдать очередность. Слишком сладкие губы у ледяной девочки, слишком нежная кожа, прохладная, гладкая. И ласки ее не заменит уже ничто. Она соглашается за неделю до Пасхи. И даже забывает напрочь о предстоящем празднике, так прекрасны эти дни и ночи, которые они проводят с Жаклин вчетвером. Яйца? Какие еще яйца, когда неутомимая Жаклин так нежно целует твои лапы, проводит язычком по пальцам, посасывая их? Засыпая в прохладных объятьях новенькой, прижавшись спиной к облапившей их обеих горячей Северянке и положив голову на колени свернувшейся в изголовье кровати Сэнни, Эстер знает, стоит им проснуться, и все повторится. Прохладные губы, касающиеся лап, горячие руки Никки, скользящие по бедрам, щекочущие прикосновения потоков золотого песка Сэнни. Она в угаре. Все они в угаре, и имя этому угару – Жаклин. Уже почти растворяющиеся в сладком сне мысли разрывает грохот. Дверь распахивается. На пороге стоит Кромешница. Разъяренная черная фурия. Желтые глаза мечут молнии, глубокий вырез на платье обнажает белые груди. – Вы! Сучки! – Кромешница срывается с места и вихрем влетает в спальню, опрокидывает столик, швыряет в потянувшуюся за саблями Северянку блюдо с фруктами. – Грязные сучки! В первую секунду Эстер не может понять, что так разозлило Кромешницу. Только когда бледные тонкие пальцы сжимают запястье Жаклин и выдергивают ее из кровати, до Хранительницы начинает доходить. – Она моя! Моя, слышите?! Даже не смейте сманивать! – Ну уж нет! – Северянка хватает Жаклин за вторую руку и тянет к себе. – Жакки выбрала нас! – Ее лед и моя темнота! Мы созданы друг для друга! – Да кому ты нужна, бледная пиявка! – Жирная корова! – Страхолюдина с лошадиной мордой! – вступает в ссору и Эстер, также пытаясь удержать пищащую Жаклин. – Волосатое животное! Ссору прерывает Сэнни. Собирает в ладони песок, формирует, пока остальные с визгом таскают друг друга за волосы, пару бичей и хорошенько проходится ими по Кромешнице. Черное платье трещит, разрывается и распахивается, открывая гибкое худощавое тело и кружевные трусики. Сэнни взмахивает рукой еще раз и отбрасывает визжащую гостью в коридор, захлопывает дверь и запирает ее на замок. Кромешница некоторое время бесится снаружи, затем кричит: – Вы еще пожалеете, твари! – и уносится прочь черной тенью. Некоторое время они успокаивают Жаклин, и почти забывают, вновь предавшись любви, о произошедшем. Ровно до того момента, когда черный песок заволакивает глобус.