Потерянная

Арибет де Тильмаранде тот день вспоминался, как дурной сон: тягучий, подобный черной смоле, кошмар без конца и начала, в котором лорд Нашер усмиряет ее усталым взглядом и произносит сухим, едва слышным голосом: «Казнить его». До последней, мельче песчинки, детали она помнила его усталое лицо в тот момент: и глубокие морщины на лице, и отстраненный взгляд. Помнила лежащие на подлокотниках трона ослабевшие руки и темный блеск короны. Помнила беспомощный ужас тонущего в ледяном море: будто не она была самым доверенным лицом правителя, не он радовался тому, что у нее и Фентика было будущее, не она помогла спасти Невервинтер от чумы! Тронный зал прежде уютного замка показался ей похожим на склеп, где свечи горели уже по ней самой и ее жениху. Все равно что погребальная служба, на которой отпевают еще живых. Зал, в котором когда-то она принесла рыцарскую присягу и слышала те слова, что наполняли ее сердце радостью, стал залом суда, и приговор в нем означал самое страшное наказание за преступления, которых Арибет не совершала. Она так и не смогла поверить в то, что слышит. Наверняка какая-то путаница, ужасная ошибка, недоразумение! Ведь виновен был Дестер, ведь он уже лишен жизни! Ведь толпа, жаждущая крови, уже видела, как огонь пожирает его тело, как чернеет плоть - она получила возмездие! Неужели ей мало?! Арибет пыталась переубедить Нашера, называла это неправильным и опрометчивым решением… и глядя в лицо правителю Невервинтера, поняла, что едва она выполнила свою задачу – ее слово перестало значить хоть что-то. Ни боль, ни страх Арибет более не имели значения, и всегда благородный лорд, разделявший в своей вере служение Беспристрастному богу, сейчас казался холодным и жестоким. Он делал не то, что справедливо, но то, что казалось наиболее простым путем умасливания кровожадной толпы, и не имело значения, что та требует смерти жреца, чьей виной была лишь недоступная политику чистота души. Сердце превратилось в неподъемно тяжелый, горячий камень, который жег изнутри ее тело. Арибет хотелось вышвырнуть его из груди, чтобы больше не ощущать этой боли, распиравшей изнутри грудь и ребра. - Мне жаль, но это единственный выход, - голос старого лорда звучал тогда устало. – Люди могут поднять бунт. Она пробыла у тела повешенного полные сутки. Они даже не сняли его. Первую ночь она рыдала, сидя на коленях возле казненного возлюбленного – так горько, что лицо опухло к утру, а мир перед глазами стал расплываться и имел лишь очертания смутных мазков. Она сидела, касаясь холодных ног мертвеца лбом, и блестящие наколенники ее доспехов утопали в грязной мягкой жиже, которой стала земля после дождя. Кажется, другие паладины и жрецы пытались ее утешить, но ей было наплевать. Она сжимала в руках меч, пока ладони не онемели, пока на коже не выступила кровь от острых краев гарды: все надеялась, что боль телесная отрезвит ее. Но та не отрезвляла, не помогала справиться. Арибет не чувствовала боли ни от искусанных губ, ни израненных рук. Даже когда ее забытье скорби прервала вспышка ярости, и она не прогнала, но изрубила мечом двух воронов, посмевших попытаться выклевать Фентику глаза. После этого она вновь опустилась на колени, будто игрушка, у которой кончился завод, и смотрела на лужи вороньей крови в грязи. В Невервинтере стояла осень, и облетевшие листья огромного древнего дуба плотным ковром покрывали землю. Моросил мелкий дождь, остававшийся пылью на ее волосах и доспехах – и утром, на рассвете, люди бы сказали, что волосы Арибет де Тильмаранде сияют, будто покрытые чистым серебром, хотя то были всего лишь роса и солнечный свет. Даже увели ее оттуда другие паладины. Она не помнила ни имен, ни лиц - только удаляющийся, как во сне, дуб, на ветвях которого висело тело ее возлюбленного. Сослуживцы набросили на ее мокрые плечи плащ, расчесали волосы. Заставили поесть. Пытались поговорить. Ей было все равно. Первые три дня она молчала, равнодушно ела и… больше не делала ничего. Просто сидела, уставившись в пустоту. Где, как - она не помнила. Через три дня, казалось, она пришла в форму. Вновь стала разговаривать и вести себя почти так же, как раньше. Кто же знал, что то лишь видимость? А война с Лусканом лишь начиналась. Эпидемия Воющей Смерти в Невервинтере закончилась, но они искали тех, кто был виновен в ней, виновен по-настоящему. И все же, с момента смерти Фентика Арибет казалось, что она больше не живет, а медленно умирает, и остатки сил сочатся из нее по капле, похожие на бесконечное кровотечение, способное сделать смертельным даже укол шипом розы. Задания Нашера никуда не делись, мир не обрушился в Ады, и величайшей несправедливостью среди всех для нее было то, что другие люди продолжают существовать и без Фентика, не осознавая, какой страшной была его смерть. Никто будто и не понял, насколько чудовищно невинного бросили на потеху толпе, лишь бы удовлетворить ее желание пролить еще и еще крови виновных: в отместку за всех убитых, зараженных и раненых. И ни наказание Тира, ни другая кара не обрушились на правителя Невервинтера. Он излечился от первых симптомов Воющей Смерти и продолжал править. И почти никто из тирран не упрекнул его в убийстве или несправедливом приговоре. Только она. Едва Арибет осознала это, ей стало казаться, что ее воля иссякает еще быстрее. Как можно сражаться, зная, что даже твои братья и сестры по вере могут пойти на уступки перед лицом несправедливости, если ее вершит власть?! Огонь жизни и желания изменять целый мир, неся ему добро, горевший прежде в ее глазах, погас. Ее оставил даже Тир – как будто недостаточно оказалось той боли, что уже имелась! Но ответом на ее мольбы об облегчении страданий и подношения оставалось глухое молчание. В этой тишине Арибет чувствовала упрек за сами мысли о несправедливости содеянного правителем. Был ли это непосильный ей урок или отказ принять ее служение - она не знала. Ее молитвы утром и вечером теперь стали холодны и пусты, лишившись прежней искренности и веры – и Арибет не могла найти утешения даже в словах жрецов. Поначалу они советовали ей высказаться, и она безуспешно пыталась излить свою боль, умалчивая обо всем, о чем считала нужным. На краткий, едва уловимый миг, их поддержка и аргументы, спокойные и убедительные, облегчали боль. Но выходила из обителей Тира она еще более опустошенной, чем была. Знала ли она, что то уже был морок, черной завесой отгородивший ее разум от Беспристрастного бога? Он слышал каждое слово, и в его ответах на молитвы, полные отчаяния потерявшего все человека, пролегала лишь тень удивления, отчего верная прежде паладин не слышит его слов? Отчего не замечает видений, что он посылал ей? Отчего не понимает, что ему не в чем винить своего наивного жреца, и его посмертие не было и не будет ни ужасно, ни страшно? Ведь на зеленых склонах Целестии нет мучений: южная ночь там полна лунного света, озера и реки - сладкой родниковой воды, день – подобного вуали золотого сияния, а воздух благоухает ароматами ярких цветов. Но измученные потерей души легче всего поддаются соблазну, и Арибет в одночасье забыла о том, что читала в священных книгах, еще только готовясь стать паладином Тира. В Порт-Лласте, когда война с Лусканом стала еще ближе, а знания о тех, кто обрушил на Невервинтер Воющую Смерть - отчетливее, Арибет стало еще хуже. У нее начались кошмары, и она уже не раз пропускала молитвы, но никому не давала об этом знать. Сначала это были лишь голоса: те, что слабо шептали и стонали в глухом мраке ее снов. Голос Фентика, зовущий ее из темноты и обращающийся в вопли сгоревшего заживо Дестера. Голоса обращались в крики мести и обвинений, что она могла бы его спасти, что она могла бы спасти всех, не позволив Лускану украсть лекарство от чумы, но не сделала этого, и тем самым предала само свое служение Тиру. Она тайком пила сонные травы, но и они не помогали ей. Кошмары возвращались каждую ночь, мучая ее, заставляя плакать вновь и вновь, вызывая желание разбить себе голову о стену, лишь бы прекратить это. Герой Невервинтера посреди поисков наславших эпидемию как-то обронил, что она выглядит измученной, и она не пожелала говорить с ним об этом. Когда Арибет начала думать, что хуже уже и быть не может - кошмары усилились. Они стали сильнее. Ярче. И она уже видела не только Фентика, но и роняющего окровавленные слезы из пустых глазниц бога справедливости. И Нашера, который говорил, что казнить за глупость и недальновидность следовало бы и ее вместе с Фентиком, что он жалеет о своем выборе дать ей рыцарское звание и приблизить к себе. Она съеживалась перед ними, жалкая и больная, и каждое слово обжигало кожу, как удары кнута, от которых она не могла увернуться и отбиться. Она молила Тира помочь ей, стерев с ее тела выжженные раны, но он молчал и всего лишь наблюдал за ней. Пустые глазницы истекали кровью. И чем больнее ей было, тем дальше становился от нее покалеченный бог, будто ему были не нужны те, кто страдает. Будто он нуждался лишь в тех, кто не ведает ни страха, ни сомнений, ни боли - в тех, кто мог служить, как големы или нежить, повинуясь каждому его слову. Бездумные фанатики. В голову Арибет в приступе боли и ярости даже не пришла мысль, что за богохульства она сейчас говорит, и что раньше, слыша подобное, она сама возмутилась бы. Только сейчас в ней стало тлеть кипучее желание возмездия. Слепая ярость, что Тир оставил ее, ненависть к Нашеру, маскировавшему убийство благородными словами о меньшем зле. Боль загнила в ней плотным слоем, подобным топливу, и была нужна одна-единственная искра, чтобы она занялась пожаром и пожрала Арибет изнутри. А после в ее снах появилась женщина. У нее было узкое, изящное лицо в обрамлении десятков темных косичек. Ее прозрачные ярко-зеленые глаза смотрели мягко, а кожа отливала оливковым золотом. Арибет не знала, почему женщина утешает и успокаивает ее, и почему оборачивается странным подобием человека, змеи и дракона, когда покидает ее. Но покой рядом с ней был таким, что умерял даже боль, и когда она спросила, как зовут женщину - та не назвала ей имени. Лишь попросила прощения и обещала скорую встречу, если Арибет пожелает того сама. Если она пожелает избавления от боли и будет нуждаться в помощи. Арибет де Тильмаранде желала этого уже целые месяцы, и именно тогда начала задумываться о том, что ей стоит уйти. Хоть куда-то. Помогать Невервинтеру было невыносимо, смотреть на Аарина Генда, в одночасье перенявшего все ее влияние и власть - тошно. И она пожелала пойти за золотокожей женщиной, назвавшейся королевой Мораг. Решение уйти не было спонтанным. Она ускользнула в Лускане, определившись со стороной. Ей слишком хотелось посмотреть, как купается в огне город, которому она отдала всю себя и взамен за это получила самый страшный удар в спину за всю свою жизнь. Хотелось посмотреть в надменные глаза Нашера с его лживым милосердием, когда его дворец будет пожирать страшный пожар из негасимого пламени, и Тир не придет на его зов. Она не бросала Невервинтер, нет. Она хотела уничтожить его. Арибет верила королеве Мораг из снов, что месть избавит ее от мучений, и только месть заслужил проклятый Невервинтер с его тирранами. Она чувствовала, что это... правильно. Под проливным дождем - таким же, какой некогда поливал ее спину под дубом, где висел ее мертвый возлюбленный - она принесла клятву Темного Стража королеве Мораг, обернувшейся властителем ящеров-Созидателей. Мораг не обещала ей воскрешения, не обещала ничего несбыточного. Но она и Маугрим, собиравший армию Лускана, обещали ей покой. Отмщение, которое может свершить она сама. Они обещали Арибет, что и Невервинтер, и Нашер будут гореть в пламени, что погибнет в муках та толпа, которая жаждала крови - и впервые за много дней Арибет почувствовала облегчение. Ливень на крыше Башни Владык Лускана смыл часть ее боли. Ветвистые молнии наполняли воздух свежим и резким запахом, и блестел камень под ногами. Не имевший уже никакого значения долг паладина ушел в прошлое, и ужас на лице героя, когда-то спасшего Невервинтер, заставил ее улыбнуться. Может быть, он и хотел убедить ее в чем-то - но не успел. Огненные дожди проливались на Невервинтер, от взрывов и заклинаний вскипало море, и под ее командованием крушили стены города железные големы. Ее маленькая война не принесла победы. Невервинтер горел, и, по иронии, тот же самый герой, которого когда-то вознесла она сама, победил и ее, и Маугрима, и Мораг. Маугрим был мертв, Мораг растеряла часть силы - и с глаз Арибет как будто спала пелена. Она ощутила себя стоящей в собственном разрушенном доме над телами тех, кого когда-то любила. Растерянная оглушающая тишина и немой ужас выпили из нее все остатки сил. Раненая и уставшая, окончательно запутавшаяся в том, чему верить, она сдалась. От ее прежней души паладина уже не осталось ничего, и кошмары, которые она переживала в тюрьме, ожидая смерти, были хуже прежних. Она видела отчаявшегося Тира и молившегося за нее Фентика, которые смотрели на нее со склонов Целестии и уже не ждали рядом с собой. Что она ждала от них? Тоски? Сочувствия? Но их не было. Была глухая боль и жалость к ее растоптанной душе, которую она сама и уничтожила в бесконечном желании мести и нежелании принять то, что случилось когда-то. Арибет знала, что даже там, за гранью жизни, им не будет встречи. Он ждал ее на солнечных склонах Целестии, а она отправилась в ады. На самый страшный, самый холодный круг - в Канию, где лед и камень терзали ее тело, и она принимала эту муку как должное, почти с облегчением и удовольствием. Она хотела уснуть во льдах. Закрыть глаза, чувствуя, как намерзает тонкой корочкой иней на лице и теле, как немеют кончики пальцев рук и ног - и когда холод наконец-то подарит ей смерть, обрести долгожданный покой. Арибет де Тильмаранде казнили туманным осенним утром на полуразрушенной городской площади. Раскаявшуюся и тяготимую жизнью уже больше года. Когда палач отрубал ей голову, она смотрела в сторону того самого, наполовину обгоревшего дуба. Того самого, на котором когда-то повесили Фентика, и улыбалась. И даже погода в день казни была такой же, как когда-то. Крупные капли дождя размывали след ее крови на плахе.