vampire philosophy

Полупрозрачная кожа натянута на хрупкие кости, руки холодные, как у покойника, дыхание смердящее, а сердце в груди не бьется вовсе, пульс прощупать почти невозможно, невидящие глаза рассеянно бродят по окружающим предметам, не задерживаясь ни на одном из них. Отвратительный, страшный, голодный упырь. Кровь пачкает накрахмаленный белый воротник, но упырь не пускает свою жертву, хоть и думает по старой привычке, сколько кнопок ей напихают в лакированные туфли. Совершать страшный грех пред строгим ликом святых несколько странно, но упырь сомневается в существовании чего-то загробного. Ведь какими-то неисповедимыми путями она осталась при своем даже после смерти. Было ли это наградой или наказанием? Может, она в чем-то провинилась? В чем ее грех? С восходом солнца ложится в гроб она, избегая обжигающих касаний солнечных лучей. Ее кожа лоснится, кое-где покрыта ранками и шрамами. Но трупных пятен и прочей мерзости, на удивление, нет. В ее артериях не течет кровь, давления нет, ногти посинели, а затем почернели, будто кто-то накрасил их лаком. Она не знала философии жизни, никогда не вдавалась в размышления. Возможно потому, что ее жизнь не была такой уж ценной, по крайней мере, как личности, человека, а не удобного инструмента для осуществления целей. Не иметь души, может, не так уж и плохо. Полнейшее равнодушие к своей судьбе, одинаковое наплевательство ко всему высокодуховному и также низменному. Жить без принципов, без ориентиров, без ожидания нового дня. Живя не в прошлом, настоящем или будущем, а где-то вне времени. Выпав из общей системы, выведя свою пешку из игры, убрав свою шестеренку из вечного механизма. Жить вечно она не хотела. Живя вечно, ты начинаешь скучать. Боги не слышат ее просьб, ее молитв о лучшем дне. Значит, она обратится к дьяволу. Какая разница, с кем заключать сделку? И святые, и черти – у всех корыстные цели. Гореть в аду не так уж страшно, осиновый кол покажется простой занозой, после всех операций, экспериментов и унижений. Как хорошо, что ее воспоминания смешались в густую бесформенную массу. Насколько низко она может пасть? Даже спустя тысячу лет кровь манит, ее запах затуманивает разум, вкус остается на языке металлическим привкусом. Она смакует его, втягивает больше и больше. Она не интересуется, насколько ценной была жизнь ее жертвы. Может, оценивать человеческие жизни вовсе неправильно? Очередная песчинка в огромной песочнице. Ее кровь красная и отдает металлическим привкусом. Она не такая густая и никаких форм не принимает. Из нее нельзя выковать оружие. Налей в стакан и добавь чего хочешь – приятный напиток. Она сняла с себя крест. Он начал обжигать кожу, как и солнечный свет, оставлять неприятные ожоги. Распятый человек глядит с креста жалостный взглядом, на последнем издыхании вручая свою душу в руки божественного отца. Он сжалился над людьми, но ей не помог. Он никогда не слышал ее. Она недостойна? Она – не человек? Неужели она достойна того, чтобы пройти столь чудовищный путь и остаться навечно убогой, худой, как жердь, гниющей и разлагающейся изнутри? В гробе тесно, грустно. Тесное пространство создает ощущение безопасности, если не думать о том, где именно ты лежишь. Что если все мертвецы превращаются в бессмертных, голодных до крови и молодых душ тварей? Что если они живут вдалеке от живых, влекут свое жалкое существование на окраинах мира в изящных особняках? Строить великие цели звучит неплохо, но в долгосрочной перспективе оно кажется скучным и унылым. Особенно когда внутри тебя нет ничего, кроме свистящего ветра, смеси страха и презрения, свернувшейся внутри клубком ядовитых змей. И никакого сожаления. Это чувство атрофировалось (или же она сама ампутировала его, как утративший всякий смысл и функции орган) и от него не осталось даже тени, чернеющего праха. Что такое сожаление, когда ты опускаешься до уровня безвольной куклы, ведомой лишь желанием выжить. Лучи проникают в помещение, скользят по стенам и крышке гроба с бархатной обивкой, и являют плачущим иконам окровавленный труп.