unholy

             

***

[Sam Smith, Kim Petras - Unholy]

      — Чтобы я ещё хоть раз повёлся на твои уловки… Чонсон закидывает в себя виски, поднимая очки на макушку и сжимая пальцами щиплящую переносицу. Джеюн же смеётся, хлопая его по плечу и опустошая очередной цветной шот. Его рубашка уже расстёгнута наполовину от жары в помещении, а светлые волосы потеряли прежнюю укладку, в беспорядке разбросанные по лбу неслушающимися пальцами.       — Погоди-погоди, Чонсон-а! — тянет, перекрикивая музыку Джеюн. — Следующий номер взорвёт твой мозг. Или что-то ниже.       — Кошелёк в кармане пиджака? — хмыкает Чонсон, вытирая костяшками пальцев уголки губ.       — И его тоже, дружище. В зале постепенно совсем потухает свет, вместе с тем, как со сцены буквально уползают предыдущие танцоры в том, что у Чонсона язык не повернётся назвать одеждой. Официанты распределяются невидимками меж столиков, замирая и устремляя взоры на сцену. Чонсон слышит усмешку друга сбоку, но сам тоже ловит себя на мысли о том, что глаз оторвать от опускающихся красный огней на чёрный блестящий подиум не может. Он в ожидании против собственной воли. Наверное так и работают все эти стрип-шоу? Трек, который начинается с громогласного хора не знает разве что ленивый, и Чонсон закатывает глаза, предвкушая банальность. Однако чувствует под рёбрами какую-то засевшую червоточину, чуящую подвох. Не может быть всё так просто, если Джеюн смог вытащить его вечером субботы из душного офиса. Это обязано быть чем-то…       — А я говорил, — ухмыляется шире Джеюн, когда слышит задушенный вдох Чонсона, на чью переносицу падают очки, в стёклых которых переливаются алые стробоскопы и блёстки на багровых рубашках. И он даже скрыть его не смог. Удивление, оцепенение, шок, чёртово возбуждение, прошившее всё его тело от чёрной макушки до пят в дорогих лакированых туфлях. Их на сцене трое. Как на подбор длинноногие, фигуристые, чересчур пластичные и привлекательные. С блестящей чернотой пышных волос, пронзительным взглядом тёмно-карих глаз, с отливом алого. Бледной манящей кожей, уже сверкающей бисеринками пота. Или это блёстки…       — Тот справа, — тычет Джеюн одним из пальцев, в которых зажат голубоватый шот, — мой. Так что, постарайся залипнуть на двух других. Я за ним уже вторую неделю охочусь. Чонсон вроде бы понимает о чём друг говорит ему, кивает даже, но сам лишь ближе к краю кожаных диванов сдвигается, опираясь локтями о колени и прилипая жадным взглядом к особенно длинным ногам в узких чёрных брюках. К, как ему кажется, самой красивой блузе цвета запёкшейся крови, контрастирующей с белоснежной кожей длинной шеи. В эту шею Чонсону вдруг хочется вцепиться зубами, пометить. Обхватить сзади пальцами и утянуть за неё в самый мокрый и развратный поцелуй, каких у него в жизни не так уж и много было вообще-то. Потому что глаза его скользят вверх, по острому подбородку к бессовестно развратным губам. Сочным, слишком тёмно-розовым, накрашенным нарочито сладко с бордовой серединкой, которую стереть хочется языком, чтобы увидеть истинный цвет. Приоткрытым так грешно и зовуще. Чонсон к ужасу своему понимает, что брюки его собственные в паху давить начинают, стоит только глазам полуприкрытым с густотой длинных ресниц на них тень пускающих встретиться с его. Он утопил бы всех своих демонов в этом безбожном омуте. И следом с головой окунулся бы сам. Он режется взглядом об идеально остро высеченную линию челюсти, царапается о клыки, выглядывающие из-под раскрывшихся полных губ в головокружительной ухмылке, задыхается, видя влажный розовый язык по кромке губ проходящийся. На сцене для него, в целом клубе, не существует никого больше, кроме одного единственного парня, танцующего для него. О, он хотел бы этот танец только для себя в самом деле.       — Центровой? — слышит он сквозь дымку возбуждения голос Джеюна, склонившегося поближе. Хмурится, нехотя и ненадолго переводя взгляд замыленный на парня третьего. Самого стройного из всех, со впалыми чересчур щеками, безусловно красивого, но как-то иначе. С длинной шеей и противоречиво милыми ямочками, появляющимися на лице от закусанных губ. Он хорош, но…       — Слева, — бросает Чонсон, возвращаясь вожделенным взглядом к дьяволу, нацепившему одними глазами поводок на всех его демонов сразу, приручив, не касаясь.       — Ууу, — тянет Джеюн. — А ты хорош. Говорят он даже имени своего никому не раскрывает. Удачи в дрочке этой ночью. Джеюн отстраняется, расслабленно откидываясь на диване и облизываясь, глядя на третьего парня, как на кусок дорогого стейка. Чонсон мысленно подсчитывает купюры в кошельке и бесчисленные нули на банковском счету, чтобы предложить и не просчитаться хотя бы одну ночь. Хотя бы пару часов, ему, кажется, хватит и простого поцелуя, чтобы сойти с ума и расслабить давление, образовавшееся в штанах и грудной клетке. Это так не похоже на его обычное возбуждение и тем опаснее и интереснее оно становится с каждой секундой. Он готов рухнуть на колени перед сценой и тянуть бесстыдно руки, когда на свои колени падают танцоры, закусывая длинные ленты, должные быть бантами под горлом шёлковой блузы. Когда телом делают волну, за которой, словно змея под дудочку, головой ведёт Чонсон. Повели ему сейчас гавкнуть: он сделает. Если взамен ему дадут потереться щекой о бледные ладони, скользящие по торсу вниз к бёдрам. На этих бёдрах Чонсон уверен идеально смотрелись бы его руки этой ночью. И может не только. Эти бёдра идеально смотрелись бы на нём верхом. Он давится воздухом. Полоска белоснежной кожи с действительно переливом блёсток обнажается под распахнувшимися полами кровавой блузы. Выпирающие рёбра и приоткрытая грудная клетка с намёком на изящные ключицы. Чонсон едва не щёлкает челюстью, потому что танцоры отворачиваются, поднимаясь на ноги. И если бы только вид сзади его хоть сколь-нибудь успокоил. Но кожа его под тугим костюмом горит огнём от небольшого прогиба в пояснице, от крепкой задницы, скрытой несчастными брюками. От бесконечно длинных ног, под которыми он едва ли не лежит, сползший почти с дивана и во все глаза следящий за последними секундами танца. Эти ноги вокруг его талии, на его плечах, на чёрных простынях его кровати, раскинутые приглашающе.       — Безбожник, — выдыхает Чонсон, когда танцор, завершая номер, сбрасывает с одного плеча рубашку, оборачиваясь и игриво подмигивая ему. Исчезая в померкнувших стробоскопах и суете вновь завозившихся официантов, звоне бокалов, восторженных возгласах и хлопках. За схлопнувшимся красным занавесом. Чонсон моргает, словно сбрасывая наваждение, но…оно не уходит. Не оставляет его. Тянет за условный поводок вперёд, туда где гримёрные и туалеты. Он ощущает натяжение буквально во всём теле и не может больше противиться.       — К чёрту, Джеюн-а, тебя и твои безбашенные идеи, — рычит он, вскакивая с дивана и уносясь в сторону уборных. Ослабляя по пути галстук, ведь быть может всё это время давил на дыхательные он. Но не помогают и первые две расстёгнутые пуговицы тёмно-синей рубашки. Не облегчают состояние и очки, оставленные на краю раковины, вымощенной крошечным чёрным кафелем с золотистыми вензелями. Ледяная вода в растрёпанных волосах тоже не приводит в чувства. Чонсон вдыхает поглубже, опираясь руками об умывальник и откидывая назад голову. Замирает в исступлении, едва только на плечи его ложатся длинные пальцы, слегка сжимая, а уха касаются сладко-липкие губы, произносящие тихо:       — Красная ауди у чёрного входа через пятнадцать минут. Чонсон слышит лишь команду и тянущий в сторону поводок ощущает. Кивает коротко и боится в зеркало смотреть, чтобы не окаменеть от пристального взгляда или не разочароваться возбуждённому видению. Но тепло чужого тела за его спиной исчезает, хлопает, впуская в уборную звуки новой музыки, дверь. В висках стучит сердце, кажется замеревшее на эти мгновения, что танцор был с ним рядом. Видение? Опасность? Он пожалеет или вознесётся к небесам? Поставит всё на красное и выиграет или прогорит на чёрном? Отсчёт начинается пересохшими губами вслух. Пятнадцать минут впервые кажутся Чонсону бесконечностью. Но стоит ему, вырываясь в холодный сырой воздух улицы увидеть названную машину, а за сверкнувшими фарами дикий блеск каре-алых глаз и длинные пальцы, впившиеся в руль, ухмылка впервые за вечер ползёт на его лицо. Он идёт ва-банк. «Говорят он даже имени своего никому не раскрывает.» Но не он один рискует этой ночью.       — Чонсон, — произносит он одновременно с хлопком пассажирской двери и последующим щелчком блокировки.       — Дьявол, — усмехаются в ответ полные губы со всё ещё сияющим на них блеском. Безбожно сладким, Чонсон узнаёт в следующую секунду, как они сталкиваются с его в жгучем поцелуе. Но мгновенно вызывающим привыкание, когда пальцы его оказываются всё же на задней стороне длинной шеи, поцелуй продолжая и слизывая багровую сердцевину, как и хотелось. К чёрту Джеюна и его безбашенные идеи в следующий раз. Но за эту, возможно, Чонсон скажет ему спасибо, если оба они доживут до утра.