Ни слова про любовь

Если я спал с тобой — не думай, что я твой, Не говори со мной, ни слова про любовь.

      В растрёпанных волосах Арсения рука Антона находит себе место почти сразу: длинные пальцы обхватывают голову, тонут в чёрных блестящих прядях, ладонь давит на макушку, и Арс наклоняется ниже, услужливо заглядывая в глаза.       Антон сходит с ума от его лисьей покорности.       В каждом плавном, ритмичном движении гибкого тела он видит колоссальное старание доставить удовольствие, — в первую очередь себе. На это невозможно не обратить внимание: Арсений поглощён собой полностью, он концентрируется на наслаждении, не контролируя хриплые выдохи и выражение лица (знает отлично, что особенно хорош именно в такие моменты).       И Шастун разрешает ему всё: сумасбродно менять темп, больно кусаться и выделываться, лишь бы не останавливался ни на секунду и продолжал резать на части удивительно прямым внимательным взглядом.       Если в начале этот взгляд тяжело выносить, он заставляет осознать свою беззащитность, обнажённость перед ним, то через какое-то время можно вдруг обнаружить, что это переросло в тягуче-пряную зависимость, от которой нет лекарства.       От Арсения в принципе ничем не излечиться. Раз попался — прощайся с прежней жизнью.       И Антон прощается. Тычется носом в его солёную горячую шею, губами — в бешеный пульс, прячущийся под кожей. Чужая пульсация сливается с его собственной, раскатывается по телу гулом адреналина и оргазма, но Арсений не замедляется, даже когда начинает неконтролируемо дрожать всем телом, выгибаясь в пояснице.       Он выглядит сломанной игрушкой, механизмы которой испортились от слишком долгого и упорного использования, и теперь она просто-напросто лишена возможности остановиться и будет работать до того момента, пока совсем не придёт в негодность.       Антону приходится применить силу, чтобы привести Арсения в чувство. Он подминает его под себя одним рывком и мягко выходит уже опавшим членом. Мужчина же продолжает трястись, смотря на него неотрывно, горько, отчаянно. Шастун приглаживает его челку, сдвигая её вправо, и ничего не говорит, когда чувствует стальную хватку на своей пояснице.       — Ещё, — хрипота в голосе жестоко топит Антона в Арсении, вынуждая впиться в его губы своими, чтобы подарить поцелуй, — рваный, практически бесчувственный, с болью до онемения.       Если на лице Антона ещё не слишком явно написано «используй меня», то Арсению и не нужно его разрешение.       Шастун скользит раскрытой ладонью по потному животу, по пути размазывая сперму, которую никто из них не удосужился стереть, когда Арс кончил. Он практически невесомо оглаживает его член и тремя пальцами сразу пробирается в анус, толкаясь глубоко внутрь. Он не задумывается над своими действиями. Лишь идёт на поводу, позволяя себе сгореть до тла.       Цель Арсения: довести себя до изнеможения, разбить на куски, чтобы внутри образовался мёртвый штиль. Так он справляется с проблемами, ведёт нескончаемую борьбу со своими демонами и непрошенными чувствами.       Средство: Антон Шастун — безотказный, темпераментный, влюблённый.       Старший выгибается дугой, когда Антон задевает кончиками пальцев простату и внизу живота у него разносится болезненная волна еле различимого удовольствия. Он знает, что пора остановится, но не делает этого. Наоборот, подаёт знак Антону, чтобы действовал увереннее. Ему страшно, что всё так скоро закончится. Тревога завязывается узлом в груди и давит на лёгкие, но Арс глушит её всеми силами, стараясь перенести фокус внимания на то, что с ним делает Шастун.       Гладкие стенки послушно принимают его пальцы, давят своим теплом, но Антон по-прежнему более осторожен, чем от него ожидается. Сделать больно даже по случайности — фатальная ошибка, Арсений не прощает оплошностей, но при этом сам всегда лезет на рожон, упрямо и слепо подставляется.       Ходячее противоречие.       Он и представить себе не может, как с ним порой тяжело.       Антон вязнет в усталости, но упорно трахает его пальцами, оставляя короткие поцелуи на усыпанных родинками плечах. В ответ доносится только тяжёлое дыхание и редкие вымученные стоны, от которых сердце начинает заходиться чаще. Каждая последующая минута растягивается до бесконечности.       Таким образом, пятнадцать бесконечностей спустя Арс откидывает голову и смотрит куда-то вверх, часто-часто моргая. Он больше не сжимается вокруг его пальцев и не делает широких движений бёдрами навстречу. Он устал. Шастун оставляет измученное тело в покое и остаётся сидеть у него в ногах. Нагретый воздух неприятно липнет к коже, даёт слишком мало кислорода, чтобы мыслить хоть каплю разумно. Антон горбится, пытается вслепую нашарить рукой сигареты, но случайно смахивает их на пол, а поднимать не спешит, — просто глядит с тупым непониманием на место, где они лежали, и ничего не делает.       Арсений лежит с закрытыми глазами. К нему после каждого оргазма неизменно приходит опустошение. Он бежит от него, как от призрака, который дышит ему в затылок замогильным дыханием, и неизменно спотыкается и падает. Но тут же вскакивает на ноги и старается ни на минуту не останавливаться, не позволяет себе сдаться.       В объятиях Антона он находит недолгое спасение. Ни в коем случае не понимание, скорее — бесконечное принятие его прихотей. Он не может назвать Шастуна безвольным. Но и причин, по которым тот раз за разом открывает ему дверь на настойчивый звонок, обозначить не в силах.       Он ничего не знает об Антоне-человеке. Он знаком с ним как с профессионалом своего дела, с которым они вместе поднимались от крошечных гонораров и чужих взглядов свысока — до славы, которая теперь следует за ними по пятам. Ему ничего не стоит рассмешить Антона, ничего не стоит поставить его в тупик, ещё меньше сил нужно, чтобы понять его общее состояние и тактично промолчать, если тот зол и не воспринимает критику, или оставить в покое, если устал и еле ворочает языком.       Но он совершенно не знает о том, что тот по-настоящему чувствует.       У него нет никакого представления о том, что тот замалчивает, из-за чего может плакать по ночам, какое у него истинное отношение к нему, Арсению, и их странной связи.       Он старается делать вид, что всё и так ясно, как день, что он что-то держит под контролем, — хотя бы малую часть, — но в глазах напротив всё чаще ловит понимание, что ничерта он вообще-то не смыслит.       Антон почему-то никак это не комментирует, хотя остёр на язык в ситуациях, когда чувствует своё превосходство. А Арсу просто нечего выдавить из себя, он полон необъяснимых противоречий и боли, и потому бережёт их безмолвное взаимодействие.       — Как… как ты себя чувствуешь? — Вдруг подаёт голос Шастун.       Арсению кажется, что ему это снится. Что он так устал, что уже проваливается в сон, в котором Антон решил сопровождать его, будто ощутил, как страшно ему каждый раз спускаться в эту неизведанную пучину в одиночку. Он мысленно отвечает ему, что совсем ничего не чувствует. Он так раздавлен, что тело его — одна большая чёрная дыра, отравленная, поглощающая саму себя. У него вся жизнь теперь — фикция, попытка отложить неизбежный финал лишь из страха расстроить близких. Но на самом деле, он не думает ни о ком из них. Его мысли вращаются по кругу, и орбита их движения очерчена так чётко, что сойти с неё самостоятельно не представляется возможным.       — Арс, ты спишь?       Арсений вздрагивает и открывает глаза. Их щиплет от усталости и невесть откуда взявшихся слёз. Прикосновение тёплой ладони к его лицу заставляет его вынырнуть в реальность и понять, что вопрос пришёл от настоящего Антона.       — Нет, я не сплю, — шёпотом отвечает он. И это, в сущности, всё, что он может сказать. Он видит Шастуна в блёклом свете уличных фонарей, пробивающегося сквозь неплотно закрытые шторы. Мягкий коричневый свет освещает одну сторону его лица. Оно похоже на маску. Ни следа удовольствия, ни тени улыбки. Он пребывает в горьком беспокойстве, не хочет отпускать Арсения от себя.       — Скажи мне, что ты сейчас чувствуешь?       Этот вопрос глухой досадой отражается в выражении лица Арса и в его глубоком вздохе. Настоящему Антону он не может объяснить себя. Нет таких слов, нет и причины, по которой он мог бы поделиться своим падением. Ведь Антон живой. Не хочется впутывать его никуда, это слишком тяжело для них обоих.       Но Арс не осознает, что Антон давно в нём завяз. Так впутался, что пришлось бы окончательно разрезать все связывающие их нити, чтобы освободиться.       — Ты никогда не говоришь со мной о себе, Арс. Разве это правильно? — Шёпот врезается в кожу на шее, доходит до ушей, лавой расходясь по щекам, шее и груди. Арсений чувствует, что краснеет, как мальчишка. Внезапный стыд перекрывает алым черноту в душе. Он вспоминает, как Антон бережен и терпелив с ним.       — А почему должен?       И тут вздрагивает уже Антон.       Он резко поднимает голову, в миг загораясь от стрельнувшей прямо в виски обиды.       — Мы недостаточно близки? Я отдаю тебе всего себя, я, в конце концов, люблю тебя, — он делает короткую паузу, чтобы вдохнуть, — а ты не чувствуешь этого? Ты совсем ничего не видишь?       Арс застывает от неожиданности. Он не мог даже представить, что дела обстоят вот так. Зациклившись на себе и своей несчастности, пользуясь теплом находящегося рядом Антона, он не думал, что тому нужно больше, что тот начнет к нему что-то чувствовать и требовать не только физической, но и ментальной близости. Потому что Арсений не в состоянии её дать. Более того, Антона он не любит. Он вообще никого не любит. Всё хорошее в нём давно атрофировалось и превратилось в прах, разбилось на тысячи осколков, которыми он изрезался весь и живёт только этой болью.       Однако терять он его тоже не хочет. Потому что не появилось ещё на свете человека, который будет так правильно чувствовать его, давать ему именно то, что нужно, не спрашивая ничего взамен.       Как поступить в такой ситуации?       — Я… тоже люблю тебя. — Слова эти режут его на части, но срываются с губ с лёгкостью первого полёта бабочки. — Но я так запутался.       Он знает, что теперь Антон не оставит его гнить в одиночестве.