Луна, выходи за меня

В конце концов это ты научил меня этому, И что-то уже не изменить. Мое темное, скрытое прошлое, о котором я не смел говорить, Без тебя они остались бы навсегда темными.

Дело было шесть лет назад: На дворе был 1939 год, середина лета. Англия. После 1918 года Михаэль живет в Англии вместе со своей семьей. Денег было мало, нищета преследовала их еще долго, не давая расслабиться. Даже окончив институт и найдя работу, Михаэль с трудом мог накопить достаточно, чтобы жить хотя бы одному. По ночам работал в больнице, а днём отсыпался, так что ему редко удавалось ходить куда-то. Поэтому даже не рассматривал вторую работу, понимание того что он не сможет нести на плечах еще что-то. Михаэль сделал глубокий вдох, времени оставалось мало для дальнейших манипуляций. Пациента, поступившего пару часов назад, мучила сильнейшая боль. Мужчина попал с черепно-мозговой травмой, сами понимаете. Как получил неизвестно, только после его пробуждения станет ясно, что с ним делать дальше. Документов при нем не оказалось. Был чист, как это возможно сказать. Михаэль вышел из кабинета, направляясь к поступившему. В больнице было тихо, редкие медработники ходили, не обращая на него какого-либо внимания. Привыкли, что хирург любил прогуляться по коридорам, чтобы не заснуть, а может быть дело было в другом. Лезть под горячую руку никто не горел желанием. В больнице было скучно. Каждый день поступает кто-то новый, с различными болезнями, похожими и одновременно нет. Как бы надоедает повседневное однообразие дней, похожих друг на друга, как один. Хотелось перемен, что-то способное закрыть бесконечное кольцо. Что угодно, Шток будет рад чему угодно. Войдя в палату под номером тринадцать, не услышал постороннего звука, закрыл за собой дверь. Мужчина неподвижно лежал на кровати, руки были чуть в стороне от тела, голова повернута в его сторону. Фриц склонился над ним, прикладывая к его груди фонендоскоп, чтобы выслушать сердце и лёгкие. Всё было хорошо. Если можно назвать его состоянием «хорошим». Неизвестный человек, получивший такую травму, по крайней мере, вызывал опасение. Но его долг спасать людей, а не разбираться, что он творил до того момента, как сюда попал. Но хотелось узнать, распутать этот клубок тайны. — Кто вы? — прошептал Михаэль, стоя рядом с кроватью. Свет от фонаря попадал прямо ему на лицо, освещая его. Постояв еще немного времени, вышел. Прошел день, еще два, вскоре целая неделя, но «загадка» не открывает глаза. Возможно, травма, нанесенная на голову, была слишком сильной, чтобы он открыл глаза на следующий день. Но это не произошло. Так проходили дни — настолько мирные, насколько только можно представить. (Учитывая, что он работает в больнице. Других мнений Михаэль не рассматривает). Время от времени (ладно, каждый день) он заходит к нему, убеждаясь, что ничего не поменялось. Иногда, закончив свои дела раньше, мог заходить к нему и по несколько раз за день. Посетителей у «загадки» (так его окрестили сотрудники, не он придумал, честно) не было, он одиноко лежал в палате, насколько можно это назвать. Михаэль задумывается, что с ним произошло, кто он — нет, не то чтобы он в самом деле хочет знать. Просто научный интерес. И вот на девятый день пребывания в больнице, мужчина открывает глаза. Штокхаузен уже заканчивал свои дела, когда ему сообщили, что «загадка» проснулся. Поборов желание побежать следом за дежурной медсестрой, хирург намереваясь идти наконец-то домой. Сегодняшняя смена была слишком тяжелой, чтобы он мог еще раз оставаться в этих стенах, но как только открыл дверь, его окликнули. Устало вздохнув, развернулся, чтобы послать к черту надоедливую сотрудницу, но он должен держать лицо. Не хотелось бы, чтобы кто-то стал шептаться у него за спиной. Конечно, это и до сих пор происходит из-за его национальности, но Михаэлю пришлось разворачиваться. Сделав нужные процедуры, зашел в палату, решая узнать, как он себя чувствует, и за одно объяснить, что к чему. — Доброе утро, сэр. Как вы себя чувствуете? — дружелюбно, как только мог, спросил хирург. Ответа не последовало, и он посмотрел в его карие, почти что черные, глаза. Таких глаз, как у него, коричнево-черных, меняющих свой цвет чуть ли не каждую секунду, ещё ни у кого не видел. Но наваждение пропало, Михаэль понял, что глаза не могут так. Дело было в солнечных лучах, которые проходили сквозь окно. Повторив тот же самый вопрос, ответа вновь не было. Немой? Тогда ответы на вопросы не сможет получить, возможно это было эгоистично думать, что он их получит. Нет. Дело было в другом. — Вы понимаете меня? Мужчина заговорил негромко, но внятно, слегка приподняв холёную левую кисть со сцепленными в кольцо большим и указательным пальцами. На левой руке красовалось небольшое золотое кольцо. — Я плохо разговариваю на английском, — он замолчал, было видно, что ему сложно давался разговор. — Где я? Вблизи мужчина выглядел еще хуже. Замотанная бинтами голова, темно-синие круги под смольными глазами, щеку рассекала царапина, что сейчас была скрыта. — Вы поступили к нам девять дней назад с черепно-мозговой травмой, — он был деликатным, насколько это было возможно. — Помните, что произошло тогда, сэр? — Нет, мне нечего вспомнить. Как в туман в голове, — устало говорил мужчина, жмуря глаза. — С трудом могу вспомнить, кто я. «Загадка» становится ещё интереснее. — Я буду задавать Вам вопросы, постарайтесь ответить на них, как сможете. Он начал со стандартных вопросов, которые прописывают в учебниках. Как себя чувствует? Где болит? Какой сегодня месяц? И много других. Ответы «я в порядке» могли подразумевать «я не в порядке». Ученый выгнул бровь, рассматривая уже сидящего человека. Он из тех людей, что будут делать вид, что все хорошо, а на деле окажется по-другому. Натерпится с ним, это уже понял. В стрессовой ситуации, а это явно она, сидит в закрытой позе, скрещивая руки на груд, и молча смотрит. Скорее таращиться. Вот это слово будет более подходящим к нему. Непростой человек, в этом Михаэль уверен. Пожалеет ли он о том, что влезает в это дело? Однозначно да, но это уже будут проблемы будущего его. Ответы были «я не знаю», «не помню» и похожие. Становится понять, что он ничего не помнил: после пережитых опасностей потерял память. С возможным видом диссоциативной амнезии под названием «Генерализованная». Закончив мучать пациента, собирался попрощаться и выйти, как тот его задержал. — Что со мной будет? Михаэль выгнул бровь, поспешив обнадежить человека. — На данном этапе вы останетесь в больнице до выздоровления, дальше посмотрим по ситуации. Всего хорошего. Перед глазами стояла картина в виде спасательной кровати, поэтому вел себя настолько спокойного, как только мог, и сбежал в подвернувшейся момент. С этого дня Михаэль может не ходить к нему каждый день, проверяя проснулся он или нет, а иногда. Допустим, ходить к нему каждый день, но с другом причиной. Ведь он так хотел избавиться от скуки, так почему бы не использовать этого человека? Что ему помешает это сделать? Мораль, может этика? Но он является лишь простым человеком, который попал в затруднительное положение. Какое право дает ему прибегать к таким методам? Приняв душ, рухнул в кровать. Мысли все крутились вокруг него, не давая ему возможность заснуть. «Загадка» заставлял его мозг практически кипеть. Поэтому после того, как он проснулся, покушал, оделся и вышел на работу, не прекращал думать об этом странном человеке. Привычные холодные стены больницы, снурующие туда-сюда еще не заснувшие пациенты, с не которыми приходилось останавливаться на пару тройку минут. Ничего не менялось. Но чего Михаэль хотел за одну ночь? Постарался выкинуть подобные мысли, лучше продолжать думать о другом. Приняв смену, удобно расположился в своем кресле. Дежурная медсестра тут же пришла и начала рассказывать о произошедшем во время его отсутствия. За день некоторым стало хуже, но критичного не было. — Вы знаете, а наша «загадка» всё молчит. Не отвечает на вопросы, — девушка вскинула руку, зарисовывая только понятное ей. — Только на ломаном английском сказал, что хочет видеть Вас. — Меня? — искренне удивился Михаэль. — Да. Мы попытались его расспросить, но он все повторяет одно и тоже. Сначала подумали, что других слов не знает, но ведь вчера хорошо говорил. Дописав нужные документы, принял решение обойти больницу. Нет. Это не из-за того человека, который занимал все это время его мысли. Нужно было доделать и другие вещи, как бы то ни было, он все еще является врачом и помимо одного пациента, в запасе появляется еще огромное количество других. Завернув за угол, обнаружил знакомую дверь с табличкой «палата номер 13». Столько раз заходил в нее с надеждой на то, что он проснется. И вот это произошло, но он боится входить. А может он спит? Зачем ему мешать? Нет, этот человек столько дней мучал его, отступаться не намерен. В палате ничего не изменилось. Михаэль хмурится, этот человек совсем не бережет. Намеривался встать с кровати, а вдруг он упадет? Кто знает, что сейчас происходит с его координацией. А, стоп. Ведь он доктор, по идеи должен знать. Обернувшись на звук открывающейся двери, мужчина удивленно, как только мог, посмотрел на него. Видимо, не ожидал увидеть его. Хмыкнув, Михаэль подошел к нему. Подхватил его руку, кладя к себе на плечо, вторую оставил на месте, а собственными ухватился покрепче, в надежде не уронить больного. — Что Вы делаете? — Изумленно прошептал ему практически на ухо. — А что еще по-вашему? Не я сейчас пытался самостоятельно идти без поддержки, да и запрещено Вам долгое хождение. Мужчина крепче взялся за его плечо, уцепившись твердой, как только мог в своем состоянии, рукой. — Раз мне запрещено, то что мы… — Сейчас делаем? — подсказал Михаэль, видимо чужестранец знал не так много слов, как показалось при первой встречи. — Вы хотели пройтись, но это единственное, что я разрешаю. Невооруженным глазом было видно, как немного поник собеседник. Люди, потерявшие память до последнего, могут хвататься за первых людей, что встретили. Этим человеком стал фриц. Прошло три минуты, а может и все десять, пока они осторожно передвигались по палате. Придерживая его за бок, Михаэль не мог вспомнить ничего подобного, чего он делал для других пациентов. Этот человек был первооткрыватель в какой-то степени, но он не знает, как к этому относиться. — Вы так не вспомнили своё имя? — Сколько бы я не пытался, ничего не получается. Пациент помолчал немного, но тут вскинул голову, повернувшись, чтобы посмотреть на него, настолько сколько мог в такой позе. — Мне на ум приходит всего одного имя. Может быть оно моё, но я в этом не уверен, — рассеяно произнес он. Вниз, в сторону, вверх, а потом на него. — Думаю меня можно называть Сергей. Сергей Нечаев. Сергей. Какое необычное для этой страны имя, но не для СССР. В институте он увлекался этой страной, но из-за не хватки времени, перестал уделять значительные приоритеты. «Загадка» начинает распутываться. — Что ж, приятно познакомится. Меня зовут Михаэль Штокхаузен, на время пребывания у нас, Вы получите полный комплексный уход. — официально произнес Михаэль, а видя поднятые вверх брови Сергея, усмехнулся. Помогая ему лечь, попрощался. — Взаимно, Михаэль, — уже более тихим голосом ворчит он, убирая руку с плеча. — Спокойной смены. Сергей специально выдерживает долгий зрительный контакт, будто пытаясь рассмотреть в нем что-то известное. — Спасибо, — со смешком отвечает, но тут же спотыкается об ножку кровати, заваливаясь на бок. Ему повезло, что он не упал на мужчину, а также что с левой стороны не стояло нечего бьющегося. — Вы в порядке? Сергей начал вставать с кровати, чтобы помочь, но Михаэль жестом остановил его. Хватало того, что у него черепно-мозговая травма, а если он ринется ему помогать, не удивительно, что появится еще одна. Не проходило ни дня, чтобы не упасть. С самого детства его неуклюжесть приводила к тому, что на его ногах появлялись маленькие шрамы. Так что ему не привыкать, а вот сидящему рядом человеку нет. — Я хотел сказать, чтобы Вы отвечали на вопросы медработников и не ставили меня в затруднительное положение. Отряхивая руки от пыли, не обращал внимания на Сергея. — Как скажете. С вами всё хорошо? Михаэль прошествовал к двери, намереваясь выйти, не оборачиваясь ответил: — Привыкайте, пока Вы здесь, это будет часто. И вышел из палаты. Подождите, что он сейчас сказал? Прям текстом сказал, что пока Сергей здесь Михаэль будет падать! Что за идиот, это совсем не то что он имел в виду. Как теперь он будет находиться рядом с ним? Разговаривать, смотреть? Может взять отпуск? Кто ему запретит, правильно, выше стоящее начальство. Или отдать его другому врачу? Во всем виновата усталость. А то, что он пришел на работу всего пару часов назад, его не волновало от слова совсем. Спустя несколько часов к ним поступила женщина с ножевым ранением, и все переживания разом пропали. Его главная задача — спасти, как можно больше жизней. Вяло обмахиваясь ненужной бумажкой, слушал отчёт о ее состоянии. Закончив собрание воодушевленными словами, их распустили, а только пришедшие врачи, приняли смену. Думать разом не хотелось, после каждой такой смены, единственное, чего он желал была спасательная кровать. Засыпая, представил, что произошло, если бы он не остановил Сергей. Нет. Ему не хотелось знать. В самом деле не хотелось? Подошел, протянул руку и помог встать? Или по-другому, если да, то как? *** Проходили дни, похожие на предыдущие, совместные разговоры, попытки наладить общение. Вот уже, как несколько месяцев он находится в больнице. В один из редких солнечных дней они вышли на улицу, когда у Михаэля была дневная смена. Диалоги ни о чем, Сергей иногда пытался научить родному языку, а Михаэль немецкому. Михаэль стал приносить ему вещи, например, в первый раз принес потертый томик стихов на русском. Следом была небольшая сладость, Сергей не стал расстраивать его, поняв, что она ему не сильно понравилась. Ему было приятно получать от него внимание, особенно когда Михаэль расцветал после его слов. Однажды он оставил ему не большой листочек на одной из страниц книги. «Man kann mit dir über alles reden».Он не знал немецкого, поэтому не представлял, что там написано. Положив в прикроватную тумбочку, не был удивлен, увидев там словарь с немецкого на русский. И где ог только его откопал? Казалось, нечего не предвещало беды, пока наконец-то его не выписали. Вопрос, куда ему идти встал колом. Сам не осознавая, что говорит, Михаэль предложил ему пожить у него. На время, разумеется, пока он не восстановит себе память или не найдутся родственники, готовые забрать. По началу он не соглашался, но вскоре они стояли в его квартире и не знали, что теперь делать. Оставлять его одного в незнакомой стране, квартире было плохим решением. Вот об том Михаэль не задумывался поначалу, он работает в ночь, следовательно, Сергей остается один. Как бы он не пожалел о своем решении. — Эта комната полностью в твоём распоряжение. А вот здесь ванная, тут кухня… Он водил его по небольшой двухкомнатной квартире, оставшейся ему от родителей. Часы, стоявшие в гостиной, пробили полдвенадцатого дня. Шток был рад, что все-таки выбил себе отпуск на неделю. Конечно, врачи не особо были рады этому, но противится не стали. — Одевайся, сегодня мы пообедаем в небольшом кафе. А потом прогуляемся, если ты себя хорошо чувствуешь. — По дороге я заметил парк, может сходим туда? Михаэль задумался, переглядываясь с молчавшим горшком из-под цветов. Пора бы его выкинуть. — Думаю, это хорошая идея, тебе не помешает свежий воздух, — он пропустил Сергея, закрывая за ним дверь. В голове мелькнула мысль со скоростью света, что ни с кем так быстро он не сближался. Не называл на «ты», не приглашал к себе домой жить, и уж тем более не ходил гулять в парк. Но ведь Михаэль хотел разгадать его, нужно пользоваться подвернувшейся возможностью. На какое-то мгновение для него перестал существовать весь мир, кроме голоса в голове. Отгоняя наваждение, они вошли в кафе. Им отвели место около окна, где Сергей мог рассматривать окружающий мир. Ни одного седого волоса в густых коричневых волосах, ни одной глубокой морщины на взрослом лице. Глаза следили за обстановкой, вот здесь он улыбнулся мимо проходящей девочке с миниатюрной собачкой. А вот тут по-доброму усмехнулся, заметив в отражении, что уже долгое время Михаэль смотрит на него. Сергей ничего не придумал лучшего, чем просто подмигнуть ему и незаметно улыбнуться уголками губ. Что, черт побери, сейчас произошло? Смутившись, Штокхаузен принялся кушать только принесенную еду, приняв ее за спасательный круг. Обедали они в молчание, фриц был рад, что он никак не прокомментировал эту ситуацию. Чувствуя, как щеки начинают краснеть еще больше, неловко извинился и вышел в туалет. Назвав это тактическим отступлением, продолжал врать себе, что это не было побегом. Вернувшись, вел себя, как обычно, но держать лицо становилось все сложнее, видя, как смотрели на него карие глаза. Ему же все это привиделось? Обман, ложь названий у этого много, но ни один из них не может описать происходящую ситуацию. Они вышли из кафе, продолжая условно начатую игру под названием «молчанка». Кто проиграет, то… То, что? Отмахнулся от этого, словно от назойливой мухи. Раздались первые раскаты грома, хлынул дождь, сначала редкий, а потом всё сильнее и сильнее. И они поднимались очень медленно по скользкой тропе, с частыми остановками для передышки. Михаэль изрядно промок под дождём и выглядел, как мокрый кот, но смотрел по-прежнему независимо: ему, похоже, не приходило в голову стесняться своего вида. *** А вот Сергей не мог оторвать от него взгляда. Каштановые волосы, старательно зачёсанные назад, но сейчас кудряшки спадали ему на лоб, в прищуренных карих глазах блестит любопытство, по-детски торчат оттопыренные уши… Закусанная от напряжения губа, скрещенные на груди руки и взгляд. Боже, какой это был взгляд. Он помнит, как приоткрыл глаза в ту ночь и встретил в них его. Сергей хотел тогда подастся вперёд, его глаза сверкнули в свете лампы. «Как Луна», — подумал, Сергей, но неизвестный ушел, а он сумел увидеть только смазанную тень перед тем, как упасть в темноту. Как сверкнувшая гроза, как тихий звон колоколов. Проснувшись, посчитал, что это был сон, но на утро он пришел. А потом еще, и еще, и еще… Пока Сергей не сбился со счета, сколько раз он приходил. Но важно ли это сейчас? Он уверен, что в их первую встречу мир точно перевернулся. — Побежали. — Что? Ты с ума сошел? — прошипел ему Михаэль, словно как кошка, практически вывернувшись из объятий. — Ты не до конца выздоровел, прежде чем… Сергей не дал ему договорить и побежал, крепко ухватив теплую руку. В след ему доносились ругательства, но вскоре прекратились, что толку от них не было. Они бежали по мокрой тропе, оббегая лужи, впереди пред ними предстала беседка с потерной лавочкой. Забежав туда, Михаэль уперся руками об колени, стараясь выровнять дыхание. На удивление пока они бежали, он ни разу не упал, были моментами, но твердая рука придерживала его все это время. — Староват я для такого. Сверху раздалось весёлое хмыканье, и перед глазами возникала рука. Поколебавшись для вида, немец осторожно принял ее. Сергей подхватил его, притягивая к себе в объятия. Он крепче обнял парня, и он не только не отстранился, но и, кажется, прижался к нему плотнее. — Ну что, как? — участливо поинтересовался он, опаляя дыханием щеку. Михаэль спрятал своё пылающее лицо у него в шеи. Горячее дыхание пробежало вблизи его уха, и от неожиданности Сергей вздрогнул. — Что как? Не дождавшись слов, Михаэль поднял голову и посмотрел ему в глаза. В какой-то момент кажется, что на этот раз его сосед сделает что-то окончательное безбашенное — поцелует его, например, или типа того. Вместо этого достаёт из его волос листик, и отпрыгивает чуть не на пару метров, услышав чужие голоса. Мир Сергея переворачивается еще раз, и теперь, кажется, уже наверняка. *** Этот случай они не обсуждают. Сергей вообще ничего не говорит на этот счет, а Михаэль понятия вообще не имеет, что вообще можно было сказать. Как он до этого докатился? А что, собственно, сделал? Правильное сказать, что не сделал. В Сергее он видел лишь потребность избавления от скуки. Но с его появлением она пропала. Каждый день приходя на работу, шел к нему, думал, что в этот раз принести, рассказать, показать. Просыпаясь Михаэль думал о «загадке», засыпал, продолжал делать то же самое. Перекручивал в голове события по нескольку раз. Михаэль все продолжал писать ему записку. Иногда они значали простое «ich werde heute den ganzen Tag weg sein» или «мне помогают твои советы», но уже на русском. Мучался с этим он долго, теперь не знает, что ему боятся больше: не разборчивого почерка Сергея или попытка произнести без картавости хотя бы одного слово. Когда наступила ранняя зима, они весь вечер разговаривали, наслаждаясь общением и музыкой. Точнее сказать рассказывал Михаэль: о детстве, переезде из Германии, нищете и о других событиях, о разных вещах, и им было очень интересно вместе. Старый проигрыватель играл не замысловатую мелодию, но это не мешало внимательно слушать немца. — Если я не смогу вспомнить, что ты сделаешь для меня? — Я всё равно буду заботиться о тебе… Михаэль мельком упомянул, что любит лимонный пирог, который готовила ему покойная матушка. И на следующий день, найдя рецепт (где именно Сергей не хотел рассказывать), попытался приготовить. Получилось очень даже вкусно, учитывая, что он можно сказать впервые готовит. Такой заботы и внимание к деталям, заставило Штокхаузена смутиться. В один из дней прогулки, хирург заметил, что Сергей продрог, и укрыл его своим пиджаком. Сергей мельком осмотрел окрестности, по близости никого не было. Он взял его за руку, мягко притянув к себе и поцеловал в щёку. Кажется, теперь он знает, как назвать это странное чувство. Но одно дело знать, другое — знать, как его озвучить. И потому ждет, когда Михаэль поймет все сам. В один из дней, Сергей сидел за столом, внимательно читая книгу, пока Шток готовил для них праздничный ужин. От сказочного запаха еды сразу разыгрался аппетит. Нежная рыба так и таяла во рту. — Уверен, что тебе не нужна моя помощь? — спросил тот, откладывая книжку подальше от себя. Снял очки, чтобы видеть, как крутится вокруг плиты немец. Удивительно, как только не заработал себе ожоги. — Я же сказал, сиди, ты — мой гость, — отмахнувшись сказал Михаэль. Сергей глубоко вздохнул, иногда его упрямство раздражала. — Михаэль, что ты думаешь о переезде? — Переезде? О чем ты? — внезапный вопрос застал его врасплох. Он повернулся, внимательно оглядывая застывшего Сергея, который стоял к нему спиной. Сергей продолжил будто бы не замечал никого вокруг себя: — Хотел бы посетить другие страны? Разве тебе не интересно, как устроено в другом месте, культура, устройство… Неожиданная догадка промелькнула в голове со скоростью света, но как только Михаэль попытался ухватить её, упорхнула. — С этим местом меня связывает много воспоминания. Да и работа со стабильным доходом, — фриц развернулся от него, продолжая готовить. Больше они никогда не говорили на эту тему. В ночь на 31 декабря наступил 1940 год. *** Сергей проснулся рано утром, услышав, как тихо крадется Михаэль после ночной смены. Стараясь не потревожить его сон, он попытался пройти не заметно мимо его комнаты, но споткнулся и упал. Сергей подхватил его вовремя, еще бы чуть-чуть тот ударился головой об ручку. Ударившись коленками об пол, крепко держал ошеломленного Михаэля. — Почему ты не спишь? — удивленно спросил немец, сминая руками ткань на спине. — Я проснулся от того, как ты открываешь дверь. Ударился? Он отодвинул его от себя, пытаясь рассмотреть в его лице намек на боль. — Нет, ты пришел, как раз вовремя, russischer Prinz. Михаэль тихо рассмеялся, разглаживая напряженную обстановку. — Это немецкий? — утверждающее спросил Сергей, смотря, как смущается от его слов сосед. — Что оно значит? — Кхм, — прокашлялся Шток, отодвигаясь от него, но горячие руки не хотели его отпускать. — Ты сможешь понять, когда улучшишь свои знания. — Значит, мне есть куда стремится. Они замолчали, глаза Михаэля забегали от смущения, но вдруг сам того, не понимая Сергей спросил: — Можно я тебя поцелую? Одной рукой притягивая к себе за талию, а другую положив ему на затылок, поглаживая большим пальцем мочку уха. Ему не послышалось? Но разве о таком спрашивают? Шестеренки в голове сложились в определённую картину, Сергей всегда помогал ему. Готовил, когда Михаэль уставал, однажды принес небольшой кустик фиалки, который они вместе и посадили в тот горшок. Вместо ответа немец потянулся к его губам, ощущая ответное прикосновение сухих и немного шершавых. Он почувствовал небритые щёки под своими пальцами, Сергей целует страстно, горячо, прикусывая то нижнюю, то верхнюю губу. Он желает углубить поцелуй, проскальзывая языком между губ немца, опоясывая ряд зубов. Усмехается, слыша глубокие вздохи немца. Оторвавшись от столь желанных губ, открывает дверь в спальню, но вновь притягивает его к себе для поцелуя. Рукой поглаживает шею, чувствуя бешеный пульс под кожей, пока вторая рука сжимает ткань костюма. Шепчет ему прямо в губы: — Я никогда не сделаю тебе больно. Доверься мне. И Михаэль поверил ему. — Я же тебе нравлюсь? — спросил тот, останавливая Сергея. — Я никогда не делал этого с парнями… — А я не помню, чтобы у меня что-то было. Он приподнялся на носочки, сталкиваясь нос к носу. — Но мне этого хочется, не потому что хочу попробовать, а потому что рядом со мной будешь ты, Миш. Терзая его губы с уже чуть особой осторожностью, проходя по кромке зубов и сталкиваясь с чужим языком. Сергей стягивает с него пальто, откидывая на пол, пока чужие руки забирались ему под кофту. Поглаживая спину, губами целовал шею, пока с него снимали оставшеюся одежду. Ему так хочется потрогать снизу, ткань брюк невыносимо мучительно давит, еще и властный голос Сергея и это мягкое его «Миш». Но именно его никто так не называл, упаси небо! Гребанный змей искуситель, которому все позволено. Сергей присаживается на кровать, увлекая за собой Мишу за черный галстук. Его галстук, он подарил его, заметив, как он на него смотрит. В тот момент хотел лишь отдать долг, но сейчас смотря на тяжело дышащего Мишу, на котором был его галстук. Понял, что сделал правильное решение. Пускай, кто смотрит на него будет знать, что у него есть пара. Да, именно он. Они были, как Солнце и Луна. Фриц поставил руки поодаль от мужчины, наклонился зацеловывая слова, выходящие из его чудесных губ. Для него Миша был чудом, с которым он не намеривался расстаться. И когда он чуть отодвинулся от него будто с неохотой, снимал с него рубашку, делал это так медленно, словно распаковывал дорогой подарок. От внимания немца не укрылось, как нежно он проводил по плечам, по всем шрамам на бледной кожи, прежде чем окончательно отпустить. Дрожь от предвкушения пробежала по всему телу, теплом разливаясь внизу. Причину невозможно было не заметить в принципе. Сложно было определить это от холодного воздуха или от горячих прикосновений. Миша уселся на его колени, мягко зарываясь в волосы, чуть оттягивая отросшие кончики, и целовал. — Наша встреча — это чудо. — Я не мираж, — сказал Сергей. — Я никуда не исчезну. Мужчина уперся головой ему в плечо, рукой придерживал за талию, не давая упасть. — Я не просил остаться. — Так попроси или будь рядом, пока не поймешь то же самое. Фриц произнес шепотом ему прямо в губы: — Рано или поздно ты уйдешь. — Уверен? — спросил тот. — Говорят, Солнце попросило Луну замуж. Сказал, что любит его давно и не бросит никогда. Он словно попал в рай, о котором когда-то мечтал с самого детства. Губы были нежными, сладкими и такими податливыми под его твердыми губами. Тело охватил жар страсти. Еще немного — и повалил бы его, не сдерживаясь. А фриц уже чувствовал, как горячий кончик члена упирается ему в бедро. Рот наполнился слюной от мысли, что сейчас произойдет. Шеи коснулись знакомые пальцы, и Миша зажмурился, непроизвольно прильнув к ним. На нем все ещё болтался галстук, и он был уверен, что никто снимать его не будет. Намотав его на кулак правой рукой, левой довольно сильно сжал попу, но в нем теплилась уверенность, что отпечатки на этом не закончатся. Миша проводил руками по груди и животу, оглаживая теплыми ладонями бока, пока с него стаскивали брюки. Глубоко вздохнул, почувствовав свободу, оставшись в одних трусах. С трудом соображая от прикосновений, бедра невольно подались в перед после касаний на внутреннюю часть. Его перевернули на спину, а Сергей дотронулся до паха, мягко поглаживая сквозь ткань. На белый трусах от предэякулята образовалось небольшое темное пятно. Но ему было слишком мало. И сам мужчина, как назло не торопился, в свою очередь мягко поглаживал его по волосам, убирая слипшиеся от пота волосы с лица. Тёмные волосы рассыпались по подушке, а чёрные глаза мерцали, как кусочки обсидиана. — Scheiße… — он уже не уверен, сказал ли это в слух или только подумал об этом, раскаливая пространство комнаты. Дверь в комнату была раскрыта на распашку, бодрящий ветер гулял по комнате, теребя спадающие волосы на глаза русского. Постельное белье под спиной ощущалось не приятно, смятая простынь в комок сворачивалась, принося не самые приятные ощущения. Только поверхность уже не была холодной, а разогретая под ним. Животом ощущает соприкосновение чужой кожи, которое прилегает довольно вплотную и отдает приятным жаром. Продолжая поглаживать пах, а второй рукой убирает мешающие волосы с лица за ухо. Это было поистине прекрасное зрелище, Михаэль был уверен, что не забудет его. Отводит взгляд, потому что смотреть на такое было выше его сил. Знакомые губы припадают к его шее, ключицам, кусает, целует и зализывают покрасневшую кожу. А горячий язык иногда пробегает по груди, прикусывая соски, скользя дальше по бокам, тазу, точно вот-вот прикоснутся к члену, но тут же возвращаются к предплечьям. Резинка трусов грубо давит, принося не самые приятные ощущения, и Шток попытался отодвинуть мешающую ткань, руку крепко, но не сильно перехватывают, возвращая. Мужчина зафиксировал ладонь рядом с его головой, целует, плавно сплетаясь пальцами с чужой рукой. Другой ладонью гладит и разминает, уставшие мышцы, что Михаэль чувствует, как его вновь охватывает дрожь. — Sieh mich an, Mischa, — с акцентом произносит он на немецком. — Хорошо, — на русском отвечает, шепча прямо в ухо. Михаэль руками оглаживает сильную спину, слыша томный вздох, уткнувшегося ему в плечо мужчину. Он стянул с него мешающие домашние штаны, одалживая их, не думал о том, что будет собственноручно снимать с него. Под ними не оказалось нижнего белья, поэтому бедрами чувствовал жар от члена. Ладонь Сергея прошествовала вниз, наконец-то стягивая трусы, приподняв таз. Миша, времени, не теряя ногами обвил бедра, сокращая оставшееся между ними расстояние. Теперь лежа головой на подушке и смотря вниз мог увидеть его полностью обнажённым. — Подожди… — останавливая его, Михаэль замялся. — У меня нет смазки дома, так что не получится… Губы сжались в тонкую, напряженную линию, волосы мокрые от влаги завивались на кончиках. Зрачки были расширены, но тут же скрылись под веками, его изогнутые брови нахмурились. Миша всегда видел перед собой такую картину, когда действительно над чем-то задумывался над чем-то. Боже, как же он красив! Не под каким предлогом, Штокхаузен не хотел бы потерять его. Глаза обжигающе посмотрели на него и с чем-то еще, что затуманенный мозг не смог понять. — В следующий раз попробуем дойти до конца. Подождите. Ему не послышалось? В следующий раз? Тепло внизу живота сильнее разливалось от осознания простой мысли. Михаэль отвлекся на секунду, и в этот же момент, почувствовал прикосновение к члену, бедра дернулись вверх, стремясь продлить ощущение, покинувшей руки. — Sag mir, Mischa, was willst du? — безразлично спросил Сергей. Произнесенные слова, сопровождались легкими, как перышко, поглаживаниям по всему телу. Он делал все что угодно, но только не прикасался к члену, заставляя предэякулят сильнее выделяться, стекая вниз на живот. — Warum hast du mir das angetan? — спрашивает немец, сильнее напрягая бедра. Миша был уверен, что это ни только ему не приносит удовольствия, но и он заставлял его напрягаться, когда делал все то же самое. Сергей наклоняется с улыбкой, как у Чеширского кота, склоняется все ниже, пальцами сжимая соски. В ответ Шток проводит ногтями по его спине, о, он был уверен, что к вечеру там будут следы. Но вскоре ему надоедает эта пытка, мычит, выгибает спину, словно как кот. — Bist du nicht zufrieden? Ich kann aufhören. — Ты ужасный человек, мучитель и тиран. Притронься к нему, ну же! — требовательно говорит, потеряв хоть какой-то намек на стыд. Михаэль уверен, когда вспомнит слова, что сегодня произнес, сгорит со стыда. Сжалившись Сергей, пальцами массирует налившиеся яйца, перекатывая их в ладони. Глазами следя за реакцией последующей после его действий, Михаэль чувствует, как по спине пробежали электрические заряды. Из головки сочится естественная смазка, а венки вокруг ствола опухли от прилива крови. Плавными движениями вверх-вниз, он заставляет сжимать пальцами ткань. Ему показалось, что сквозь приоткрытые глаза видит ухмылку, и слышит треск надорванной подушки. — Знаешь, чего я хотел бы сделать прямо сейчас? — не дождавшись внятного ответа, продолжает рассказывать, стоящую картину перед глазами. — Я хотел бы войти в тебя, чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Думал об этом с того дня, когда мы практически поцеловались… Его рука совсем ненадолго пропала, заменяясь прикосновением членом к его собственному. Поперхнувшись от удивления, Михаэль попытался приподняться, но ослабленные руки не дали. И он рухнул на кровать, мыча что-то сквозь сжатые зубы. Ощущения это были пугающе неизвестными, настолько же пугающе, насколько и предвкушающие. Думать об этом ему не дали, пробное движение рукой заставило, поперхнутся и резко взвыть, ударяясь головой. — Тише, тише… Ты в порядке? О, да. Миша был определенно не в порядке. Он промычал что-то неопределенное, ухватившись свободной рукой за подставленное плечо и поцеловал, стараясь передать через него все переживания и эмоции. Осмелев второй рукой, он положил поверх другой, проводя и не сильно надавливая пальцами по головке. Собственный голос в голове вдруг заткнулся, и Михаэль был чертовски рад услышать у себя в голове ничего. Абсолютная тишина, о которой он мечтал с самого детства. Он отстранился от него, опускает голову, смотря, как их руки движутся вместе, размазывая жидкость по поверхности. Его приподняли с кровати, посадив на колени. Михаэль что-то пробормотал ему губы, зацеловывая и посасывая то нижнюю, то верхнюю. Одновременно с этим сжал, нежно массируя яйца, слыша в самое ухо тихий стон. — Повтори, что ты сейчас сказал. Фриц почти не слышит этого за пеленой удовольствия, так резко нахлынувшего на него и еле слышно шепчет на немецком. — Ich sagte… Dass ich dich jeden Tag sehen möchte. Ich tue mit dir, was ich will, russischer Prinz. От его слов Сергей, делает несколько медленных движений, останавливается на мгновение и поднимает его голову. Пристально смотрит глаза в глаза, поглаживая свободно рукой щеку. Он засиял, но Михаэль с этим, видя на себе безумный взгляд, покраснел еще больше. Его ведет, и чтобы избавится от зудящего ощущения, толкается бедрами в перед, чтобы начать хоть какое-то движение. От такого по ягодице звонко пришелся не сильный удар, немец охает и по инерции, чтобы избежать еще одного удара, вновь дергается сильнее соприкасаясь с членом. Тяжело дыша, в отместку кусает ключицу, оставляя после себя следы, тут же зализывая эти укусы. Сергей кладет ладонь на поясницу немца, чтобы свободной рукой вновь ухватить оба ствола вместе. А губами продолжает двигаться по доступной в такой позе коже. Сергей чувствует, как тот втягивает в себя живот от новой волны удовольствия и понимает — скоро это закончится. Он чувствует, как сильнее Миша раздвигает бедра, чуть не съезжая вниз, а сам ускоряет темп, надрачивая всё быстрее. — Господи, знал бы ты, как сейчас, прекрасен… Михаэль делает еще несколько грубых толчков, чувствуя ответные, и он, издавая свой последний рык, кончает в ладонь Сергея. Он чувствует еще несколько прикосновений, а после на него изливается уже второй. Из его члена выходит еще несколько капель от осознания происходящего. Тяжело дыша, слабой рукой поправляет падающие волосы, он поцеловал его в лоб и висок, пока поправляет уже чужие. Поборов желание рухнуть в кровать, он приподнимается под непонимающим взглядом и идет в ванную, уверенно обхватив чужую руку. Откуда-то сзади слышится смешок, от чего Михаэль с интересом посмотрел ему назад. На устах Сергея была та самая хитрая улыбка, которая заставила его поцеловать в первый раз. «Будешь ли ты меня любить, если узнаешь, что я всё вспомнил?», — подумал Дмитрий, покачав головой, пропустил вперед немца. *** Михаэль проснулся от того что хлопнула входная дверь. Он чуть не подорвался, но вспомнив, что единственный человек, который мог бы ее закрыть жил рядом с ним. Куда он пошел? На него сразу нахлынули воспоминания прошлой ночи, и в животе сладко заныло. Поняв, что глупо улыбается, вспоминая все, что сказал, услышал, почувствовал. Как же давно он чувствовал чего-то подобного! Мог ли надеется на то что когда-то познает это чувство? Детство было у него не сахар, постоянные издевательства, насмешки, частый голод. Только рисование было его отдушиной. Там он мог вообразить все что угодно! От страшных метафорических существ, которые его защищали от обидчиков. Вроде бы у него где-то были рисунки, оставшиеся с тех времен… Миша открыл глаза, удивленно взирая вперед, приподнялся с кровати. На прикроватной тумбочке лежал аккуратный букетик пурпурных гиацинтов, свет от окна попадал на них, будто преподносил ему их. Где только нашёл? Ведь они не цветут в это время года… Он взял их с большими круглыми бутонами и начал нюхать цветок за цветком, аккуратно прикасаясь к ним носом. Боковым зрением он заметил что-то блестящее, рядом с букетом лежало аккуратное кольцо. Его кольцо. Но почему он его оставил? Забыл? Но он никогда с ним не расставался, всегда бережно относился, с пониманием, что это единственное связывало его с потерянным прошлым. А прошлое так и оставалось «потерянным»? Может он все вспомнил и ушел, оставляя это кольцо, как жалкое напоминание о произошедшем? Чужой голос в голове вопил о том, что это и следовало ожидать. Все уходили, и Сергей тоже покинул, но ведь рядом с ним есть всегда «он». Как бы ему хотелось, что все это сон. Миша подорвался с кровати, на ходу надевая штаны и пальто на голое тело. На улицы стояла ранняя весна, поэтому он обежал всю квартиру. Его не было. Неужели он действительно ушел? Ты только сейчас это понял? Идиот. Хоть ты меня и не видишь, я наблюдаю за тобой издалека уже очень давно. Боже, что ему делать? В отчаянии схватился обеими руками за голову, он скатился вниз по холодной железной двери. Все эти годы, с самого чертового детства, он бежал только вперед. Хотел обрести что-то важное, что-то недостижимое. И, кажется, в конце концов обретя это, остался ни с чем. Никому ты нахер не нужен, понимаешь? Чего ты хотел? Любви? Счастья? Хотел, чтобы он бросил свое прошлое, и остался с тобой? Ты еще больше идиот, чем я думал. Нет, это не может быть правдой. Голос в его голове становился все громче и громче. Ему казалось, что он находится прямо у него за спиной. Но обернувшись его не было, он продолжал говорить, не затыкаясь, обретя свободу после ухода Сергея. Этот голос — это враг. Спотыкаясь, выбежал на лестничную клетку. Оглянулся по сторонам, Сергея не было даже тут. Обычно он выходил сюда, что покурить, когда фриц отругал его за то, что он курит в квартире. Подняв окурок с подоконника, понял, что она была холодной. Может это не его? Другие жильцы тоже ведь выходят покурить. Присмотрелся. Нет, это была только его марка. Рядом валялись другие, но не было ни одной похожей. Почему именно он? Разве заслуживает этого, того чтобы просто уходить? Не говоря ни слова! Он невольно отшатнулся от оконного проёма, некоторое время сидел, дожидаясь, пока увидит знакомую спину. Скопления люди мельтешили перед глазами, но он не видел ни одной знакомой. Не было опознавательного знака, все было как обычно. Только Михаэль был не в порядке. Перед глазами заплясали огненные круги, и в гневе костяшками ударил в стекло. Послышался звон разбитого стекла, а костяшки обожгло огнем. Кровь стекала по пальцам, каплями падая и растекаясь на полу. Может он просто вышел за продуктами? В магазин, погулять, поговорить с кем-то, но это ведь так не было похоже на него! Сергей всегда предупреждал его, что уйдет куда-то. Догадка в голове заставила его встать с холодных ступенек, он вернулся в квартиру, не закрывая за собой дверь. Обошел еще раз весь периметр, пытаясь отыскать записку, стол, тумбочка, холодильник. Её ни где не было. Он вернулся в квартиру, не закрывая на замок за собой дверь, в надежде того что он вернется. Но он не пришёл. Надев кольцо на позолоченную цепочку, оделся и вышел. Миша выбежал из подъезда, кружась вокруг своей оси, перед глазами бежали смазанные пятна прохожих. Хоть бы один намек. Что-нибудь. Пожалуйста… Раз, два, три, досчитал до десяти. Посчитал ещё раз, а потом ещё и ещё… Пока не сбился со счета, привалившись к каменной стене. Где ты? Почему бросил? Неужели сделал, сказал, что-то не так? Исправится, попросит прощения, этот год. Разве они не были счастливы? Все слова были враньем? Признание в любви, обещание быть навсегда? Почему, о, почему? Разве ты не хочешь быть со мной? А ты уверен, что он был счастлив с тобой? Немец обошел все места, где они гуляли. Парк, кафе, беседка, вой ветра истрепал все волосы, и небо затопило тротуары слезами. Михаэль замер от понимания, что его нигде не было. Не было в городе, может быть в стране. Где же ты сейчас? На мои вопросы нет ответа. ***

«Здравствуй. У меня все в порядке. Играю в прятки с тобой. Исходил все поперек, но тебя ни где нет. Горький запах лимонов остается в моем сердце. Я тебя найду. Напиши» «Здравствуй. Как ты? Стоит только мне зажмурится, вижу нас. Ступеньки набережной, троллейбусные остановки, парк, палата под номер 13 — всюду ты. Напиши» «Здравствуй. У меня все не в порядке. Я хотел сказать, что случайно спутал прохожего, представляешь? В темноте я обрисовал очертания твоей спины. Помню её отчетливо, будто это было только вчера. Напиши» «Здравствуй. Это мое последнее письмо. Почтальон постоянно возвращает мне письма со словами, что нет такого адреса. Он ведь ничего не понимает, да? Знаешь, я так соскучился. Кажется, никогда нам на этой планете не встретится. P.S. Луна сказал «да», но слишком поздно. Не пиши»

Михаэль сложил не большой стопочкой письма вместе с детскими рисунками в коробку, спрятав ее под кровать. Если бы у него была возможность вернулся в прошлое, стал развивать отношения дальше? Пожалел? Определенно. Но как бы то ни было, сделал все то же самое. Старые чувства нахлынули с новой силой: отчаянное желание сбежать от прошлого, контролировать жизнь, преуспеть, обладать… и не только вещами. Но жизнь налаживается, так ведь? — Готов? — Всегда. «Если ты придешь за мной — знай, я побегу». *** Михаэль открыл бутылку недорого шампанского, разливая по двум бокалам. В комнате стоял прекрасный запах свежей приготовленной еды, на тарелках, украшенной узорами, лежал небольшой кусочек мяса. Сверху для украшения было посыпано цитрусовой стружкой. Освежающий воздух из приоткрытого окна, заставлял по спине бегать мурашки. — Знаешь, я даже рад, что ты не уходишь на войну. Фриц задумался на секунду, задержав взгляд на собеседнике. — Можно сказать, мне повезло. Но почему ты вернулся? Мы не обсуждали тот день, — немец положил вилку на тарелку, впиваясь взглядом в мужчину. — Я не смог оставить тебя, — произнеся, пожал плечами. —Я же говорил, что не покину. — Вот все думаю, удивительно, что я тебя так просто простил? Так быстро. Сергей не ответил, продолжая наслаждаться едой. Они замолчали, каждый думал о своём, не стремясь начать диалог. Михаэль задумался на секунду. Это ведь было странно. Неужели он так сильно любит этого человека, что готов простить все его поступки? Но отбросив не нужные мысли, улыбнулся на теплый взгляд столь любимых голубых глаз. Он встал, убирая грязную посуду в раковину, Сережа пытался помочь ему, но помощи от него было мало, больше отвлекал. Зажимал, обнимая со спины, целует в шею. Мокрые от воды руки забираются под свитер, оглаживая холодные бока. — Мешаешь, — попытался отпихнуть юркие ладони. Засмеявшись, вывернулся, теперь над ним нависали. — Не сейчас, потом. Поцеловав в лоб и висок, отодвинулся, поправил спадающую с плеча ткань. Отошел на некоторое расстояние от него, рассматривая картину. Усмехнувшись мыслями, сказал: — Я слышал, что в городе появился новый кинотеатр. — Ты прав, завтра там будут показывать фильм. Может сходим? — увидев согласный кивок, засеял и коротко мазанул губами. Вернулся к посуде. В комнате царил покой: Миша домывал посуду, пока Сергей читал книгу, тишину прорывало только шелестение страниц и капанье воды из-за сломанного крана. Обдумывая, как бы ему ухватить билеты он мастерски делал вид, что нечего не знал, когда ему известно даже больше, чем надо. Закончил убираться за полночь, Сергей лег раньше него, сославшись на головную боль. Он принес ему обезболивающее со стаканом воды, когда тот ещё не спал. Штокхаузен уселся за стол, попивая лимонный чай без сахара. Моргнув, увидел картину прошлого. За столом с ним сидел Сережа, вертя кольцо в руках. Он то снимал его, то одевал, разглядывал, стараясь найти в нем ответы на вопросы. Моргнул. Теперь он видел, как тот пишет ему записки. Не договариваясь, каждый все равно писал друг другу их. Прикрепляли на холодильник или клали на стол. Внутри была горечь, во рту была горечь, в воздухе была горечь. Вот уже скоро конец 1940 года. Пятый месяц, как он ушёл и вернулся спустя две недели. В голове, как в тумане, Михаэль не помнит, как он появился, говорил, делал. Этот день исчез из его памяти. Вроде бы… Он что-то доставал? Но что? Впрочем, неважно. Сейчас ему стоит лечь спать, завтра нужно будет зайти за билетами, чтобы повести с ним больше времени. Мысли крутились вокруг будущей прогулки. Думал, что скажет, будут ли их руки соприкасаться? Нет, они должны иметь приличное расстояние. В обществе их отношения стыдятся, приходилось скрываться. Но им не привыкать. Сколько они вместе? А важно ли это? Забудь, ты ведь это хотел, радуйся. Шток разделся, кольцо на цепочки привычно свисало, приманивая взгляд. Столько раз рассматривал, представляя, как надевает на безымянный палец, узаконивая их брак. К сожалению, это никогда не произойдет. Для них нет такого счастливого финала. Зевает, задумывается над тем, что будет дальше. Он залез в кровать, привычно кладя голову на предплечье родного человека. В его молчании было столько слов. *** Михаэль мечтательно улыбается, держа в руках два билета. Кажется, то будет их первым походом в кинотеатр. Это свидание? Осознание этого, заставило остановиться, но раз это будет культурным походом, хотелось выглядеть подобающим образом. Заскочив в кондитерскую, купил лимонный пирог, напоминая о том, как Сережа впервые приготовил что-то. Давно понял, как он в некоторой степени сентиментален, хотя всегда говорил, что это не так. Записка, которую оставил на столе, лежала на том же месте. Он её не читал? А, нет, показалось записка лежала в другой стороне стола. Осенний воздух шел из приоткрытого окна, теребя отросшие до плеч волосы. Пора бы ему подстричься, но Сереже они нравились, да и ему не мешали. Поздним вечером они вышли из дома, направляясь в нужную сторону. Их первый поход в кинотеатр был просто незабываемым: купили огромное ведёрко попкорна; весь фильм ему на ухо шептали разные слова из-за которых он не мог сдержать смех, а в один момент было так смешно, что это огромное, пусть уже и полупустое, ведёрко вылетело из рук и упало в самый низ помещения; даже в этот невесёлый момент почему-то смех нельзя было остановить; они взяли ноги в руки и со скоростью звука вылетели из зала; было очень стыдно, но так весело, что ещё несколько недель они вспоминали этот поход. Так не заметно для него пролетели два лучших года в его жизни. Как же Миша был счастлив, прошлое было забыто под кучей слов, объятий, прикосновений. Ему так хотелось продлить эти ощущения, жить под этим чувством, не уходя от заботливого крыла. Было так сказочно, ни ссор, ругани и недопонимания. Всё было идеально. Он продолжает жить, радуется мелочам, счастлив с Сережей, но во снах возвращается в тот самый день без надежды, отчаянием и пониманием, что все не бесконечно. Но началась война. Самая страшное время, что ему приходилось видеть и чувствовать. Июнь 1942 год. Михаэль заскрипел от разочарования, разливая остатки антисептика по бутылкам. Если это таковым можно было назвать. Он только вернулся с бессмысленной операции. Иногда он задавался вопросом, неужели только он понимает, что нет смысла пытаться вылечить уже практически мертвых людей? Он потратит время на других, ведь там им можно будет помочь, а этим, увы, нет. Поставив новые бутылки на полку, сунул несколько штук тряпок, исполняющих роль бинтов, в карманы. В больничной «палате», занимающий весь третий этаж, царила абсолютная тишина. Ни у кого из присутствующих не было лёгких ран. На первой кровати лежал бледно-жёлтый человек с ампутированной левой ногой до колен, пулевые ранения от огнестрельного ранения задели бок, чудом, избегая важных органов. Было понятно, что без костылей передвигаться он больше не сможет. Если вообще сможет. На третьей сидел солдат, вроде бы они обедали вместе, но ему больше всех не повезло. Голова была забинтована не когда чистыми тряпками, что сейчас окрасились в грязно-рыжий цвет крови, его оглушило от взрыва и чуть не переехал танк, но друг успел оттащить в сторону. Помутнение контуженого рассудка, когда мир утратил целостность и нет сил собрать воедино осколки былого, настоящего, процессы мышления практически угасли и лишь некоторые программы поддерживают функциональность. Будет сложно выжить в новом мире, если он вообще будет. Множество из присутствующих были прострелены оружием, только с помощью медицинских работников, смогли остаться в живых. Михаэль будет надееться, что большая часть из них проживут эту ночь. Больного, что занимал вторую койку, накрыли белой простыней и вынесли из больничного сектора. Скоро его место займет кто-то другой, что так же может отправиться в иной мир. Здесь была еще дюжина людей, но он не знал их имен, а они не в состоянии сказать ему. Стоя в палате и глядя на безмолвно израненные тела, мужчина чувствовал себя странного потерянный. Где тот идеальный мир, что он вообразил себе? Что с ним стало? Он только вернулся с операции, где пытался спасти чужую жизнь. Но вновь потеряв ее, не выдержал и хотел все высказать вышестоящему руководству. Его остановил Сергей, заталкивая в пустующую комнату. — Ты что творишь? — зашипел разъяренной кошка на него Михаэль. — А ты что? — парировал тот. Но немец был слишком зол на то, чтобы мыслить рационально. — Не понимаешь, что они только и делают, что гробят чужие жизни! Думают, что делают все на благо, — выплюнул хирург, расхаживая в разные стороны. — Отправляют их мне, а я каждый день вижу, как на моих руках умирают люди. — Не думаешь, что они делают все как надо? — Убивают? Что ж, у них это отлично получается! Среди многих членов секретной берлинской лаборатории царил оптимизм по поводу предстоящих испытаний Коричневой Чумы. Они свято верили в победу нацистской Германии до июня этого года, но видимо осознав всю плачевность ситуации, создали вирус. Большинство начальных испытаний уже были проведены, осталось только закрепить и выпустить его на свободу. Вирус поглотит, а в это Михаэль был уверен, множество жизней военных и мирных граждан. И находясь в команде ученных по разработке уже предвидел, что нечем хорошим это не закончится. — Как ты не понимаешь, Миша. Они делают это для общества, на светлое будущее нашей страны, — попытался вразумить его Сергей, хватая за плечи и приближая к себе. — Ты ведь тоже входишь в эту группу, формулы, связи, последствия, испытания… К этому ты тоже причастен, и еще говоришь, что не хочешь этого? Михаэль попытался отодвинуться от него, но вместо этого упал, ударившись коленями. — Нет, ты не прав. Ты сошёл с ума, Серёж. — Я ли…? Это была их первая ссора. *** В ночь проведения эксперимента немецкие солдаты вывели инфицированных животных, полностью покрытых блохами в города. По большей части это были грызуны, степные грызуны — сурки и так далее. Испытания так же проводились на кошках и собаках, но в меньших частых. Первые вспышки заболеваний не заставили себя долго ждать. Михаэль и правда входил в ту группу, понимая, что скоро будет твориться решил покинуть вымирающий Берлин. Осознание этого было достаточной причиной для того, чтобы каждый раз после того, как он видел мертвые тела, хотелось кричать от бессилия. С другой стороны, не обращать на это должное внимание. Для науки нет преград, даже человеческие жизни. Когда он стоял рядом с окном, смотря, как люди падают и больше не встают, то продолжал кипеть от гнева и боли. Он услышал скрип открывающейся двери, и обернувшись, увидел входящего в его комнату советского солдата. Его настороженный взгляд был устремлен прямо на него. — Скоро выдвигаемся, будь готов к рассвету, — сказал он. — Я Вас понял, товарищ Майор. Собравшись с духом, он повернулся к нему спиной, собирая хилую сумку с документами. Михаэль надеялся, что его обещания по поводу созданию новых, пройдет, как надо. Этот человек не раз спасал его на передовой, когда они добирались с одного дома в другой. Он надеялся, ему можно было доверять. — Простите, но я позабыл Ваше имя, товарищ Майор. Последствия от взрыва, — принялся объяснять немец, не смотря на стоящего человека. — Я все понимаю, у нас в роте много подобных случаев было, — сказал он через мгновение. — Меня зовут Сергей Нечаев. Штокхаузен застыл от напряжения, казалось странным обыкновенное совпадение, однако это ведь нечего не значит? Так? Подумаешь, в СССР люди могли назвать сыновей в честь отцов, в других странах это практиковалось. — Скажите, а Вы бывали в Англии, посещали больницу «N»? — спросил фриц свинцовым голосом. — «Палата номер 13» Вам это что-то говорит? — Я бывал в Англии, могу ошибаться в начале 1940 года, но не лежал там. Эй, Шток, Вы в порядке, что-то побледнели… Ему потребовалось выдержка, остаться на месте никак не проявляя эмоции. Собственное тело подвело его, но это не мешало ему задать еще один вопрос. — Скажите, а у Вас нет знакомых, что там были? — сам того не осознавая задержал дыхание. — Зачем… — Нечаев нахмурился, осматривая с ног до головы. — Впрочем это не моё дело, но да. Дмитрий Сеченов так зовут этого человека. Простите, но больше я нечего не могу сказать. Майор отошел от него, собираясь выйти, но все же спросил: — Точно всё в порядке? Удивлённо моргнув, поднял глаза, наткнувшись на обеспокоенный, он бы даже сказал, шокированный взгляд уже знакомых серых глаз. — Будьте уверены, что да. После его слов он вышел, хлопнув напоследок дверью, бормоча неразборчиво что-то на русском, оставляя его наедине. Резко сев на кровати, он понял, что абсолютно трезв, а его тело покрывает ледяной пот, который успел пропитать грязную и потную рубашку. Глаза неподвижно смотрели в одну точку, и он не понимал, что сейчас только произошло. Может…нет, это не правда, просто совпадение. Такого быть не произошло бы с ним. Это абсурд, обман, уловка, все что угодно, но не настоящее. Как можно поверить такому человеку? Да он то и дело врет! Через слово мат, выглядит не опрятно, Михаэль был уверен, что высшего образования у нет. Тогда почему сердце предательски ноет? Одна его часть твердила: «это единственное верно», другая «это неправильно» и больше ничего. Несмотря на то, что он безоговорочно верил самому себя, ему пришлось сомневаться даже сейчас. Майора слова, так удачно складывались в картину, что долгое время прятал у себя в голове. Кажется, это и было местью, платой, кармой, чем угодно за его поступки в детстве. Не сказать, что он сожалеет повзрослев. Ребенок в его душе всегда говорил ему, что он сделал все правильно. Матушка в его детстве говорила ему на ночь вместо сказки на ночь: «Ты очень добрый. Когда-нибудь тебя это погубит». После произошедшего она впервые сказала фразу, она впилась в его память. «Ты настолько чудо, настолько и чудовище, ты не мой сын». Михаэль усомнился в себе. Это просто не может быть правдой. — Долго до тебя доходило. Что-то на периферии зрения привлекает его внимание, и он поднимает голову. Перед ним спиной стоял Сергей, привалившийся к оконной раме. — Уходи. Едкий запах табачного дыма дразнил ноздри, заполняя пространство комнаты. Он развернулся и посмотрел ему в лицо. Его налитые кровью глаза, вдыхал вырывающийся из его рта отвратительный запах сигарет и мятной жвачки. Моргнув, глаза стали прежними. Голубыми. — О, я знаю, ты знаешь. Представь на что все это тянет, — растягивая слоги произносил человек. — Теперь быть твоим парнем достаточно смешно. Сколько ты не понимал, дай-ка подумать? Месяц, может два? Идиот, ты не подозревал два года… Но не успел он договорить последние слова, как Михаэль вскочили с кровати и схватились за свои волосы. — Я сказал уходить и рот свой закрой! — он чуть ли не кричал, показывая пальцем на дверь. — Не может это быть… Ты — наглый лжец, Сережа. — О ком ты говоришь? Я же рядом, а он тебя бросил. Ты никому не нужен, кроме меня. Давай станем ближе, как раньше… Как в детстве… Немец в ужасе стал озираться по сторонам, этот голос стал преследовать его уже в реальности. Справа, слева он становился все громче с тех пор как появился «Он». — Черт с тобой, замолчи, прекрати. Что я тебе сделал, почему ты так со мной? — он закричал во весь голос от обиды и страха. — «Я» — это ты. Всегда им был, с того момента, когда мы чуть не убили тех соседских детей, что нас обежали после переезда в Англию. В глубине души немец всё понимал, но не хотел признаваться в этом. Говорить про себя, и озвучивать это в слух совершенно разное. Михаэль попытался соврать себе: — Это ложь. — Это истина, — парировал он же. «Бесполезно спасать человека, который сам для себя в голове выбрал страдание». Так ты вбивал себе в голову после его ухода. Как только появился, ты забыл про меня. Помнишь, как хорошо нам было? «Мы» были счастливы. Прямо в глаза он врал тебе, говорил, что не покинет, а в итоге? Оставил цветочки да колечко. — Я с ним был счастлив, любил… И? Ушел, но на место пришёл вновь я. Все тебя покидали, мать, отец, но в итоге ты все равно возвращался ко мне. «Мы» провели два прекрасных года, как и хотели! Все было и-д-е-а-л-ь-н-о. Ты ведь это желал. — За что ты так со мной? Я сделал, как ты желал. Только появился, по-твоему, не осознанному первому зову. Но ведь все было очевидно. Ты давно понял, что я не он. Не отвечал на записки, читал одну и туже книгу два года. Это ведь был тот самый том со стихами, который ты принес ему в палату. Он вернул тебе его, специально отмечая для тебя некоторые страницы. «Сергей» заботился о тебе, но пришло время покинул, не обращая на тебя. Ты еще тогда понял, что он все вспомнил, но продолжал жить в искусственной иллюзии совместного будущего. Помнишь, когда это было? В ночь на 31 декабря. — Нет, мы были с ним счастливы. Его слова, что были сказаны в нашу ночь… — продолжал шептать себе в колени, затыкая уши ладонями в надежде закончить монолог. Все было очевидно. Знаешь, почему он не взял тебя с тобой? Тот диалог, помнишь? Это ты во всем виноват. Всегда ты, ты и ты. А те карие глаза? Ты ведь их так любил, а знаешь, какие у меня? Голубые. Не хотел оскорбить его память, изменил их. Вы не могли быть вместе. Но на прощание Михаэль ведь так хотел всего лишь услышать три заветных слов. Не «прости», не «забудь меня», и не «прощай». Мечтает всё это никогда не слышать. Но как бы хотелось услышать вместо воя голоса в голове услышать короткое: «я тебя люблю». *** Весна 1945 год. На дворе послевоенное время. Сегодня, поднявшись с кровати, его не покидало чувство, что что-то изменится. Поменяется его жизнь, в составе английской делегации он вернулся в Германию. Было странно видеть на улицах советские флаги, но он испытывал какого-либо дискомфорта — скорее, искреннюю надежду на то, что это новая глава в истории Германии. Михаэль поливал горшок с подросший фиалкой, осторожно придерживая стакан, чтобы не перелилось слишком много. Позавтракал, одел привычный черный костюм, только выбор галстука заставил его остановиться. Ведь этот день был началом новой жизни, стоило немного поменять стиль. Заменил привычный черный цвет на ярко-красный. На груди привычно висела позолоченная цепочка с кольцом, скрытая под слоями хлопковой рубашки. Паранойя заставляла сильнее сжимать портфель, поднимаясь по лестнице, знакомые по работе все чаще оборачивались на него с немым вопросом. Он раздраженно отмахивался от них. Параноидальные мысли все чаще мелькали и гудели в голове, даже ни мог думать не о чем угодно, потому что не покидало ощущение, что Михаэль что-то оставил. Возможно, дело было в смене галстука. Он не расставался с ним… В общем, это ведь просто аксессуар дополняющий образ, ничего страшного не случилось. Когда фриц дошел до нужного помещения, вежливо постучал и вошёл внутрь. Его сразу смерили равнодушным, в некоторых местах заинтересованным взглядом. Это сердило сильнее, чем ранее. Сейчас Михаэль играет роль дружелюбного и благожелательного интеллигента, стоит засунуть голову в песок, чтобы не реагировать на их взгляды. Как бы то ни было, он все ещё ученый и хирург, находящийся в составе английской делегации. Параллельно пытается унять свои мысли, но безрезультатно. Мозг плавится от взглядов политиков, других ученых, экономистов и руководителей. От такого внимания (как ему казалось) он начинает глазами искать глазами за чтобы зацепится. Бегают по всему периметру, пытаясь найти хоть что-нибудь. Ему не стоит показывать, что он нервничает, это могут принять за слабость и перестанут рассматривать всерьёз. Навязчивые мысли все крутится в голове о возможных вариантах событий. — Прошу прощения за опоздание, товарищи, — извиняется только вошедший мужчина. Мужчину видимо только и ждали, многие из них начали пожимать ему руку. Говорить благодарности и многое, что потонуло в шуме устроенным ими. Видимо, этот человек был столь уважаем в СССР. Но голос был знаком ему — и это обнадёживало, — но напоминало слишком о многом… Коричневый — его любимый цвет. Штокхаузену напоминает о цвете гор, о небе и его глазах. Они всегда завораживали. С момента их первой встречи в больнице, только взглянув в них. Не стоило смотреть в них. Тогда Михаэль не знал, что его ждет. Через что пройти, лишь бы еще раз посмотреть в них и утонуть. Но сейчас у него — гордый взгляд красивых карих глаз, в которых навеки застыла ничем не смываемая печаль. Или это ошеломление? Столько лет прошло, стал старше… Время и дни летели, Михаэль жил на автопилоте после июня 1942 года. Только не получалось жить. Стоило ему зажмуриться, перед глазами мелькали картинки. Как ты здесь оказался? Кто ты такой, черт побери, Дмитрий? Или тебя лучше называть другим именем? Что с тобой? Почему твои глаза, так смотрят на меня? Как ты? С тобой всё хорошо? В нём разрывались противоречивые чувства и мысли. С одной стороны, хотелось узнать ответы на вопросы, что нес он в себе столькие годы. Хотел забыть о своих невзгодах хотя бы на короткое мгновение. Забыть обиду, страх и сожаление. Хочет говорить и говорить, но вместо слов лишь смотрел. «Простишь меня?» — висит в воздухе немой вопрос. Михаэль вздохнул, покачав головой, он не сможет никогда его простить. Вспоминания проносят перед глазами стоит только посмотреть на него, не находя слов и не чувствуя ничего, кроме лёгкого сожаления. После обсуждения собрание было окончено, люди стали собираться покидать помещение. В этом душной, непроветренной комнате было трудно сосредоточится на происходящем. Штокхаузен подождал пока толкучка рассосется из прохода, и как только он собирался выйти, его окликнули. Обернувшись, увидел сожалеющее лицо Дмитрия Сеченова, который остановился около него в пару шагов. — Поговорим? — Нам не о чем разговаривать, Дмитрий Сергеевич, — отрезал тот, несмотря на него. Краем глаза заметил, как дернулся рука в его сторону. — Я должен всё тебе объяснить, — вполголоса, умоляюще просил его Дмитрий. — Пожалуйста. Некогда уверенный в себе человек, стоявший здесь пару часов назад, растерянно смотрел на него. Было видно, как сильно ему хотелось рассказать все надеясь на ответ. — Ты бросил меня, оставил одного. Что тут ещё объяснять? — У меня не было выбора, я нужен был своей стране… Михаэль прервал его, останавливая бессмысленный, как ему казалось, поток слов. — Ты нужен был мне, — он повернулся, а затем продолжал, глядя в окно. — А что в итоге? Покинул, ты не знаешь через, что я прошел. — Я искал тебя, но мне сказали, что ты погиб в июне 1942 года после первой вспышки Коричневой Чумы. У меня не было выбора. «Лучше бы это было правдой», — подумал про себя Миша, он поднял взгляд на Дмитрия. Он ведь действительно изменился. Постарел. Он на секунду задумался, что произошло бы, если он его просил? Все стало, как раньше? А может изменилось? Он осознает, что застрял во времени, когда все было хорошо, что так и остался тем хирургом из Англии с ушедшим Димой. С утра он сидит на кухне, сам себя говорит: «Михаэль, надо двигаться дальше, надо смириться» и каждый раз обещает, что «вот еще чуть-чуть и я перестану, и я смогу…» И снова, и снова обещая себе, не может так, без счастливого прошлого. — Выбор есть всегда. Просто мы не захотели его найти. — Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь, но, захочешь ты того или нет, я буду просить прощения, Миш.

Четверг, тринадцатое число. Михаэль Штокхаузен был найден под действием побочного эффекта неизвестного препарата. В руках черный атласный галстук, на шеи цепочка с золотым кольцом. Дальнейшая судьба — неизвестна.