I'm glad you came

Все таки Чонгук любит весну. Вот этот прохладный ветер и +15 градусов, которые ощущаются пустыней Сахара и ты, такой вдохновленный после зимней серой полосы неудач и желания выкинуть свое тело в окно, уже не идешь, а бежишь на пары, потому что вроде как хочется. Жить хочется, по утрам просыпаться, даже разговаривать. Но, несмотря на такой прилив дофамина, Чонгук все еще бесконечно опаздывает и просыпает все на свете. А после, пока его начищенные новенькие черные конвера сверкают по асфальту, молится, чтобы ему по приходу не дали пиздюлин. Он хватает в спешке чехол для фотоаппарата с камерой внутри, вешает на шею, на ощупь ищет круглые очки на тумбочке, пока скачет на одной ноге и натягивает кеды. Представление 10 из 10, а впереди хороший такой марш-бросок на первую пару по математике. Гук кричит матери куда-то вглубь квартиры о том, что убегает. Поправляет синюю кофту с двумя желтыми полосами и парой ромашек у ворота, недовольно воет от того, что выглядит совсем не презентабельно для планов после колледжа. Времени на смену нет. Плевать. Он перескакивает через подъездные ступеньки, проезжаясь ладонью по перилам. Его рюкзак спадает с плеча, шоколадные густые волосы путаются, и Чон Чонгук сейчас больше похож не на студента, который рискует опоздать, а на результат атомного взрыва Чернобыльской АЭС, который остался жив чудным, блять, образом. У подъезда его встречает рывком прохладный ветер, еще не палящее утреннее солнце и соседка, с которой Гук здоровается на бегу. На светофоре он готов высунуть язык, как лабрадор. Впустить в себя столько кислорода, чтобы почить, не дождавшись зеленого. Вместо этого он выуживает из кармана брюк мобильный и набирает номер друга. – Твою мать, – Чон опирается рукой о столб, сгинается в три погибели и, честно, скоро к нему обратятся с предложением о помощи, – Юнги, я опять опаздываю. – И тебе доброе утро, Соник, – Мин на другом конце трубки медленно качается на качелях у колледжа, – почему бы просто не остаться дома? – Ты что, серьезно забыл, – тянет Гук, выпрямляясь, – сегодня понедельник, у меня работа, я должен.. – Должен отфоткать какого-то важного хрена, – вспоминает Юнги, согласно кивая головой. – Все, вспомнил. – Ты еблан, а не друг, – Чонгук жмурится и видит, как светофор переключается на зеленый, – память, как у мертвой селедки. Звонок обрывается, а Гук стартует с места. Последние пару метров до учебы он готов ползти на коленях, а лучше, чтобы его волокли за обе руки и напоминали вопросы для будущего зачета, к которому он продолжает готовиться. Учебники в рюкзаке отбили всю спину и благо, что камера в чехле, а не по кусочкам раскрошилась о ребра во время марафона. Юнги машет рукой шатену, его блонд переливается на апрельском солнце, и он так довольно сверкает улыбкой. А Чонгук нет. Потому, что Мин выспался, а Чонгук нет. Потому, что Юнги тихо покуривал в ожидании друга, а Чонгук нет. Но зато он опоздал всего на две минуты, и они, обменявшись быстрыми объятиями, заходят в здание. – Ты что, серьезно? – Юнги говорит почти шепотом, подпирает щеку кулаком и поднимает брови, рассматривая Гука рядом с ног до головы. – Что не так? – Чон непонимающе щурится и опускает голову, чтобы разглядеть одежду. – Ты собрался в кофте с ебаными ромашками работать с богатеньким старым дядей бизнесменом? Действительно. Гук выглядит, как святой ангел или, как выразился бы Мин, «неокрылившийся птенчик». Если честно, он и сам не рад такому вот совпадению образа. Если в его планах и было выглядеть старше, чем 20 лет, то его надежды рухнули с любовью ко сну. Его кожа по юному бледная, а щеки розоватые от прохлады на улице, очки круглые, на половину лица и, как подмечает Юнги, отлично подчеркивают щеки. Так себе стартер-пак серьезного, взрослого и перспективного. Гук сильно толкает блондина в плечо с посылом, мол «закрой ебальник, или я тебе его закрою сам» и отвлекается на монотонную лекцию преподавателя. Чон мальчик умный. Вот он из тех, при взгляде на которых хочется всунуть ему деньги, подарки, какое-нибудь сладкое печенье, надеть кроличьи ушки и потискать за щеки, потому что кажется, что с таким вот мальчишкой интеллектуальным разговором не побалуешься. Но потом он как начнет своими розоватыми стеклянными губами зачитывать тебе философию Платона и оспаривать взгляды Канта, следом унижая твои недалекие познания, а в конце концов похлопает ресничками и пнет с дороги. Гук внимательно слушает на учебе, пишет конспекты и старается построить себя самостоятельно. Гук ответственный и старательный, а еще хочет преуспевать везде. И именно по этим причинам он сейчас трясется подобно осиновому листу от волнения у дверей в студию. Он не переминается с ноги на ногу, не кусает ногти, он просто до дрожи ссыкует зайти внутрь и облажаться. Все таки это первый раз, когда в объективе камеры будет кто-то очень важный, а кадры, вероятно, украсят какой-нибудь популярный журнал. Следовательно, поток критики имеет место быть. Гук очень умоляюще смотрит в небо. Будто оно ему поможет, серьезно. Это не первая фотосессия, даже не десятая за его плечами, но заявленный статус клиента действительно пугает. И настораживает. Почему именно Чонгук? Неужели во всем агенстве не было кого-то другого? – Доброе утро, – наспех кидает Гук администратору и тут же мотает головой, – день. Добрый день. – Ким Тэхен уже ожидает Вас, – бесцветно сообщает девушка, отвлекаясь на документы. Ким Тэхен. Чонгук несколько раз кивает и согласно хмыкает, а имя перекатывает на языке. Даже звучит по-богатому. Он идет в гардероб, чтобы оставить рюкзак, и по пути старательно настраивает себя на рабочий лад. Да, он волнуется, как девственница, да, ему страшно сфотографировать его не так, как требуется, а потом услышать поток оскорблений. Бывало и такое и, честно признаться, это были худшие дни в его жизни. Не потому, что после этого он перестал здраво оценивать свои способности или его деятельность перестала приносить ему радость, а потому, что агрессивный огромный шкаф — это большой стресс и новая фобия. Да, он стоял за себя и отвечал похлеще, чем даже мог себе представить, но все же. Гук смотрит в зеркало, скользит кончиком языка по колечку в губе, поправляет пряди волос за уши, очки и громко выдыхает. Его ждут, а на сегодня опозданий ему хватило. Он минует узенький светлый коридор и оказывается у двери в студию, давит ручку вниз и исчезает внутри. Тихо. Осторожно проходит вглубь и цепенеет прямо на месте, когда его взгляд утыкается в чужую спину. Тэхен стоит лицом к окну, в пиджаке и шортах, а ботинки так хорошо подчеркивают рельефные ноги. Чонгук забывает о том, что у него есть голос, что он пришел на работу, что он вообще должен делать здесь, потому что Ким Тэхен поворачивается. И Чон Чонгук понимает, как чувствуется встреча с тем, на чей инстаграм ты залипаешь перед сном и стеснительно пихаешь руку в спальные шорты, пока в твоих влажных фантазиях этот парень с ником «thv» вжимает твою темную голову в кровать и вытрахивает из тебя весь дух. Вот так и чувствуется – полным пиздецом. И он даже не понимает, рад он такой неожиданности или хочет испариться в воздухе, вспоминая, во что одет и как, наверное, нервно и неопытно выглядит. Тэхен смотрит, кажется, десять секунд не более, прежде чем выдать низким глубоким голосом: – Милая кофта, Чонгук. В жизни он выглядит в сотню раз лучше, чем на фотографиях (куда лучше может быть?). Стилист явно попотел над его образом, его шоколадные волосы уложены мокро, а пара прядей выбивается на медную кожу лица. Взгляд пронзительный, острый и уже будто приказывающий, и Гуку кажется, что он смотрит куда-то сквозь него. Он зачем-то кивает, то ли от нервов, то ли от растерянности и смущения, то ли от всего, блять, сразу. – Спасибо, я, – Чонгук отвлекается. Подходит к небольшому столу, вынимая камеру из чехла. – Я не успел выбрать что-то более подходящее для работы, потому что опаздывал и, – и прямо сейчас он чувствует, как Тэхен оказывается сзади. Не так близко, чтобы почувствовать чужое дыхание, но так, чтобы Гук здраво оценил разницу в росте, ширине плеч и, конечно, проклясть свою чувствительность всеми чертями вселенной. Он оборачивается резко, и его лицо, движения сдают его с поличным. Ким это, разумеется, замечает. И сверкает быстрой улыбкой, прежде чем вопросительно изогнуть бровь. – И? – Он снимает пиджак и смотрит прямо в чужие глаза. Закатывает рукава, и на его лице нет ни одной ярко читаемой эмоции. Будто сейчас он не подкармливает своими движениями все кинки и самые грязные фантазии Чонгука, до которого вопросы, видно, доходят с задержкой. – Ам-м. – Гук уже на грани издавать нечеловеческие звуки смущения, потому что даже метр расстояния с ним кажется запредельной близостью. Он опускает голову вниз, делая вид, что кнопки на камере интереснее, чем Ким Тэхен, а после выдает: – Уже неважно, – и правда, – приступим к работе? – Разумеется, – спокойным тоном сообщает, прежде чем подойти к Чону ну совсем близко. Тэхен наклоняется над Гуком, чтобы оставить пиджак на столе позади него, а Чон успевает попрощаться с жизнью. Возможно, где-то там в глубинах сознания ему на секунду показалось, что Ким наклонился совсем не за этим, но это всего лишь игра его юношеских фантазий. Он пошатывается назад, наблюдая, как Тэхен подмигивает ему совсем без двойного подтекста, просто так, напоследок, но в каждом движении столько природной доминантности, что хочется выть и плакать. Гук улыбается, поддерживающе хлопая себя по карманам брюк, и направляется следом за Кимом к зоне для фотографий. – Мне нужны качественные снимки, – тон приказной, но не давящий, – у меня есть опыт, поэтому меня ставить в позы не придется. – Тэхен поднимает взгляд на Чонгука и прячет руки в карманах шорт. – Твоя задача словить кадр и хорошо постараться, – он двигает стойку со светом ближе, – справишься, Чонгук? – Да, – и он действительно хочет, чтобы Тэхену понравилось. Гук поправляет очки указательным пальцем и наклоняется вперед, настраивая объектив на Кима. Он стоит расслабленно, но в точеных скулах и подбородке чувствуется присущее ему стальное напряжение. Тэхен автоматически и профессианально меняет позы, и все как на подбор идеальны. Чонгук не может оторваться от его рук, от движений, от того, как он облокачивается на стену спиной, разворачивая лицо в профиль. Его шаги такие твердые и уверенные, что Гук забывает даже о затекающей спине, лишь бы подольше попялиться на такой подарок судьбы. – Твои ноги, – Ким принимается расстегивать пуговицы рубашки, – они немного трясутся. Ты не устал, детка? – Нет, – молниеносно отвечает Чонгук и прячет поджатые губы за упавшей на лицо челкой, пока с опущенной головой рассматривает на экране фотографии. Ему дьявольски сложно выносить такое напряжение целый час. Будто Тэхен целенаправленно издевается, но он ничерта, блять, не делает. Просто находится рядом в своем привычном, вероятно, настроении и расположении духа, и только Гук виноват в том, что слюнявит сторис и фотографии Кима каждый божий день. Война гормонов, весна, самый сексуальный мужик в его жизни. Звучит, как милость и казнь вселенной одновременно. – Врешь, – врет, – подай мне цветок из той вазы. – Тэхен расстегивает рубашку полностью. – И подойди сюда. Гук вопросительно изгибает брови, но без задней мысли выполняет сказанное. Красный мак выглядит подходящим под белую рубашку и контрастирует с темными шортами, поэтому он уверенно достает его из букета и возвращается, подходя к Киму. От него пахнет чистым мужским парфюмом с резким ароматом древесины и орехов. Гук неосознанно шумно тянет носом и тут же натыкается на чужой взгляд. Тэхен смотрит в ответ с предвкушением и делает шаг вперед, оказываясь к Чонгуку так близко, что у того перекрывается поступление кислорода в легкие. По затылку пробегают мурашки, он неуверенно поднимает голову, едва пятится назад. Во-первых, такое вот расстояние банально не позволит думать о работе, а во-вторых, Ким Тэхен сводит с ума просто давящим взглядом в самые зрачки. – Я хочу, чтобы бутон и небольшая часть стебля была видна, – он подхватывает тонкими пальцами мак из чужих рук, – а остальная часть была в шортах. Поможешь сделать это красиво? И Гук не смог бы отказаться. Он смотрит на Тэхена еще пять секунд, но от этого только хуже. Или лучше смотреть ему в лицо, а не лапать ширинку, при этом стараться спрятать дрожь и алеющие щеки. Ким замечает каждый неровный выдох и тянет острые уголки губ, приглащающе отстраняясь. Он издевается над Чонгуком, серьезно, самым ужасным способом, потому что Гук просто напросто не понимает, есть ли здесь двойной смысл или это его чувства и желания играют с ним злую шутку. Он нелепо кивает и улыбается, а после наклоняется, чтобы засунуть цветок за пояс. Его сердце стучит так быстро, что оно скоро не выдержит и к херам остановится. Чонгук подцепляет средним пальцем край шорт, задевая ладонью пах, и ему так жутко хочется прямо сейчас провалиться под землю от смущения и неловкости, от собственных движений. Вдох, выдох. У него большой член. Это первое, что проносится в темной голове Гука. Он действительно выглядит большим даже будучи не твердым, и он толкает цветок за ткань, стараясь сосредоточиться. – Ты волнуешься из-за меня? – Тэхенова ладонь накрывает затылок Чонгука почти невесомо, но давит от этого не меньше. Он скользит по волосам, а мягкие пряди сочатся сквозь пальцы. Гук временит. Его голова на уровне паха, он впитывает чужое прикосновение и тут же выпрямляется, отходя на пару метров. Он так возбужден сам, что ему душно в собственном теле. Чонгук надеется, что его нелепые попытки скрыть волнение увенчались успехом, но он, вероятно, ошибся, и Тэхен пользуется такой вот юношеской чувствительностью. Ким Тэхену 28, он работает моделью и является амбассодором крупных брендов. Ким Тэхен держит под контролем каждую мелочь, его рассудок холодный, а взгляд требующий и пронизывающий. Ким Тэхен давно следит за студентом фотографом Чон Чонгуком через инстаграм, и сейчас единственное, чего он хочет – это он. – Я не волнуюсь, – отрезает Гук, направляя камеру на мужчину. Какой же он горячий. Его стальная уверенность в каждом брошенном взгляде, в каждом сказанном слове чувствуется так ярко, что Чонгуку хочется упасть на колени и быть самым послушным мальчиком на планете. Чтобы эта большая ладонь накрывала его затылок и помогала глубже взять. Он даже готов задыхаться и давиться часами, только бы увидеть похвалу и мягкость в серых свинцовых глазах. – Подойди, – Тэхен приказывает. Чон стоит на месте в ожидании объяснений, но понимает, что это просто бесполезно. Да и тело само отзывается на низкий голос, чему он не в силах сопротивляться. – Ты так хорошо стараешься, – бархатный шепот обжигает розовеющие скулы, а кончик тэхенова носа касается чужого виска. Он тянет сладкий запах и рокочет куда-то в изгиб шеи: – Я хочу, чтобы ты постарался для меня на коленях, – это не звучит как просьба, это звучит как предупреждение, и Чонгук внимательно слушает каждое слово, – поработаешь своим милым ртом для меня, маленький? Гук стоит неподвижно, и его мысли становятся липкими. Тянучими, как мед, его пробирает настолько, что аж слишком. Собственное возбуждение сигналит в ширинку брюк, его колени подгинаются от одного голоса, и в его мечтах, пока он задушенно стонал, прикусывая подушку и скользя ладонью по члену, Тэхен именно таким тоном обращался к нему самому. Чонгук сглатывает и прикрывает глаза, предательски дергается, когда горячие губы целуют шею. Сантиметр за сантиметром, совершенно невесомо, но с желанием, которое пронизывает разрядами тока в кончиках пальцев. Гук машинально хватается за края рубашки, сжимает в пальцах и не стесняется громко дышать, чтобы Ким знал насколько сильно влияет на него. – Такой чувствительный мальчик, – шепчет, выцеловывает линию челюсти и прижимает Чонгука к себе. Его касания терпеливые, но такие голодные, что Гуку страшно от представления, что с ним может сделать он. И он согласен, что бы там ни было. Он хочет его так сильно, что, когда Тэхен воздушно накрывает влажные губы, он мычит прямо в рот. Так несдержанно, неумело, но позволяет Киму смаковать на кончике языка неопытное чистое желание. Тэхена так ведет, что скоро терпение сорвется с крахом. Он давит на поджатые плечи Чонгука, заставляя опуститься на колени. Тэхен ласково вплетает длинные пальцы в темные пряди и резко сжимает, чтобы услышать, как Чонгук проскулит. Увидеть, как его дрожащие ручки жадно тянутся к краю шорт и достают цветок, а глаза, будто ангельские, с кучей дьяволов внутри то и дело поднимаются вверх. Гук готов поклясться, что с трудом может назвать все происходящее реальностью, потому что его кожу пронизывает от эмоций иголками, он такой податливый, что сам теряет рассудок. Тэхен пятится назад, опираясь на стену спиной. Он закидывает голову, как только влажные чоновы губы касаются головки. Гук готов бросить все усилия на то, чтобы угодить, чтобы Ким называл его «хорошим мальчиком» и хвалил, гладил по голове и насаживал по гланды на этот, мать его, самый красивый член. Он покрыт выступающими венками, Чонгук едва успевает зайтись в слюнях от одного вида, как крупная ладонь сильно давит на затылок, вынуждая открыть рот и послушно принять всю длину. Головка скользит по небу так идеально, что у Гука стекают слюни со смазкой по подбородку от аппетита. Тэхен ухмыляется и толкается бедрами навстречу, чтобы услышать, как ему не хватает воздуха. Опускает голову, дышит так сбито, и от этого вида хочется порвать Чонгука к чертям: он старательно втягивает румяные щеки, его круглые очки съезжают с аккуратного носа, а ладони хватаются за кимовы бедра в попытках удержаться. – Подними свою кофту, – в голосе Тэхена сочится ухмылка, – покажи мне себя. И Чонгук бросает самый невинный и затраханный одновременно взгляд на Кима, его глаза слезятся, а губы опухшие и алые. Чон поднимает подол кофты до подбородка, и Тэхен довольно, со всей несдержанностью, толкается бедрами в горячую глотку, потому что это тело выглядит таким нежным, что хочется издеваться. Бледная кожа, ребра едва выпирают, а подтянутый живот и талию хочется сжимать и плавить в пальцах. Чонгукова рука трясется, пока пальцы слабеют и кофта понемногу опускается, закрывая весь вид. Гук старается так сильно, что глаза закатываются, а пол пачкается смазкой. Тэхен делает последние толчки в губы и тянет за корни волос, чтобы Чонгук встал. Его ноги дрожат, щеки влажные от слез, и его пальцы быстро поправляют очки. – Ты такой умничка, Гук-и, – Ким хрипит и рывком разворачивает Чонгука лицом к стене и жмется сзади, чтобы он и задницей через брюки почувствал, насколько сильно его хотят. Тэхен двигает тазом, смазка пачкает черную ткань пятнами, и Чонгук стирает щеку об холодную стену. Он подается бедрами назад, и между ними нет и сантиметра, он так тесно, что от движений даже через ткань хочется проскулить громко. Тэхен заводит одну ладонь вперед и нажимает на пах. Его приглушенный смех Гук слышит прямо на ухо, и ему настолько хорошо – что плохо. Ким сжимает в пальцах член, двигает кистью, позволяя Чонгуку самому толкаться тазом в руку и почти умолять стянуть с него штаны. – Хочу обласкать тебя, – Ким хрипит, и его дыхание заметно сбивается, но слова твердые и такие обжигающие, – ты такой нежный, что мне хочется трахать тебя до потери сознания. И Чонгук почти плачет, когда вместе со словами с него стягивают брюки до колен, а влажные тонкие пальцы касаются колечка мышц. Тэхен оглаживает подушечками тонкую кожу, томит, тянет секунды и жмется носом к чужой щеке, чтобы впитать каждый сорвавшийся с губ Чона стон и всхлип, каждый момент, когда он попросит больше и не сможет связать слова в предложения. Другой ладонью Ким скользит по его стволу, размазывает большим пальцем смазку по головке, и, пока Гук виляет бедрами с готовностью и желанием самому сесть на эти, блять, пальцы, Тэхен входит двумя. Боль почти не ощутима, она приятно мешается с чистым удовольствием и страстью, которой становится так много, что она мешает дышать. – Поработай сам, – и Гук слушается, обхватывает собственный член дрожащей рукой, ведет вверх и рвано вниз. Тэхен улыбается и прикусывает губу, прежде чем небрежно поднять кофту Чонгука до лопаток, чтобы насладиться естественным изгибом позвоночника. Молочная кожа красиво обтягивает ребра и почти незаметные мышцы спины, а Кима кроет не на шутку от такого, сука, совершенно отдельного вида наслаждения. – Ты готов, м? – Тэхен делает толчки грубыми, чтобы Гук сбивался в словах, чтобы не мог ответить оттого, насколько нравится, – ты готов, bunny? Сможешь принять меня в себя полностью? Ты же постараешься для меня? И да, мать вашу, Чонгук постарается. Готов принять в себя все до последнего. Он неразборчиво кивает, согласно мычит и выгинается в пояснице под давлением крепкой ладони на талии. Она почти полностью обхватывает его, сжимает до бледных отпечатков, и Ким наклоняется к чужому лицу, приоткрыв губы. Он смотрит прямо в глаза Чонгука, когда входит медленно и полностью. Тэхен гортанно стонет, протяжно и низко, потому что в нем так хорошо, что искры из глаз. Чонгук впивается ноготками в стену, его ладони мокрые и скользят по поверхности, но служат единственной опорой, чтобы он не свалился с трясущихся ног. Ким поднимает кофту на спине выше, так ласково оглаживая кожу под, чтобы войти рывком и со всей присущей ему грубостью выбить хныканье. Гук наклоняется и разводит ноги, когда Тэхен давит на лопатки и вынуждает прогнуться настолько, насколько это возможно. Рукой хватается за плечо под тканью и насаживает до шлепков и чавканья, до громких стонов, и плевать, если кто-то их услышит. Гук создан быть громким и чувствительным. Чон отрывает одну руку от стены и лезет к соскам. Цепляет их ногтями и зажимает между пальцев, а Ким замечает, и ему кажется, что он сойдет с ума. – Такой голодный, – Тэхен наклоняется, покрывая невесомыми поцелуями лопатки, прикусывает и вбивается во всю длину, – я хочу разодрать тебя, веришь? Чонгук верит, кивает, но мысли мешаются в голове во что-то воспаленное и горячее, несвязное и просящее, вынуждающее обернуться и посмотреть, как напрягаются тэхеновы бедра, чтобы войти жестче и каким верхом разврата он может выглядеть в таком положении. Ким вплетает в темные чужие волосы пальцы и тянет Гука на себя, чтобы он выпрямился и его затылок послушно-беспомощно упал на его плечо. Тэхен двигает носком стул ближе и садится, переворачивая Чонгука лицом к себе. Гук чувствует себя куклой, совершенно легкой, и главное, что ему нравится, каким беспомощным и маленьким он может быть рядом с Кимом. Как он крутит его в ладонях и как усаживает сверху, помогая и придерживая за бедра. Тэхен насаживает задницу на член до предела и тянется подбородком к чужому лицу, к приоткрытым иссушенным губам. Целует их влажно, так пошло и развязно, настолько вульгарно и медленно в противовес тому, как быстро поднимает бедра Гука, что он скулит. Мычит в поцелуй, хватается ладонями за крепкие плечи и пытается насадиться сам. Собственная головка истекает смазкой и прозрачной ниточкой тянется от живота. – Кофта, – Тэхен рычит, и Чонгук задирает подол до ключиц. Ким удовлетворенно мычит и сдувает прядь с лица, прежде чем насадить крепкие бедра и прикусить чужие розовые соски. Тэхен мажет горячим языком, всасывает и причмокивает, пока Гук начинает заходиться в собственных стонах и всхлипах. Он так хочет кончить, что готов зарыдать от ощущений, от того, как ему хорошо до безумия, до абсолютного бессознательного скулежа. – Я хочу кончить, можно мне, – слов почти не разобрать, толчки быстрее и грубее, а Ким гортанно стонет и прикусывает сосок, следом молочную кожу, кусает до красных отметин, совершенно, блять, не стесняясь своего голода. – Можно, детка, – Тэхен и сам на пределе. Он отшатывается назад, наслаждаясь тем, как чонова грудь быстро-быстро вздымается, а его трясущаяся ладонь наспех поправляет милые очки, чтобы после опуститься на член и опрокинуть голову. Чонгук кончает, пачкает животы, и ему ни капли не стыдно, его конечности сводит, и он сжимается вокруг Тэхена так сильно, так жадно. Ким позволяет Гуку упасть лбом в плечо и толкается пару раз, прежде чем его глаза зальются фейерверками. И они оба расслабленно и обессиленно обмякают на месте. Чонгук складывает камеру в чехол и поправляет волосы. Его передергивает от свежих воспоминаний и от чужого присутствия, ноги все еще заметно потрясывает. Он так устал, что готов уснуть прямо здесь, но ему так не хочется отпускать Тэхена куда-либо. А Ким Тэхену не хочется отпускать Чона дальше, чем на пару метров. – Гук-а, – тянет Ким, оказываясь рядом. Он гладит Чонгука по макушке с нежностью, после поправляя ему прядь за ухо. – Что? – Сходишь со мной на свидание? – Улыбается, – не зря же я любовался на тебя через экран телефона целых 4 месяца, bunny Кажется, Гук любит весну еще больше, чем предполагалось.