милая трагедия

Он упорно проходится тканью по лезвию ещё раз, хотя оно уже давно чистое, однако ему хочется словно стереть не следы крови, а сам факт того, что она здесь была. — Пытаешься стереть улику в порошок? Не самый рациональный способ, слишком много времени понадобится, — слышится насмешливый голос позади. — Не хочу после тебя таскать грязные вещи в своих карманах, — обернувшись вполоборота, отвечает Уильям. Он смотрит на собеседника без единой эмоции, и его голос звучит также спокойно. — И твои шутки по-прежнему глупеют прямо пропорционально твоей нервозности. В ответ Уильям слышит только хмыканье и видит, как собеседник растягивает губы в характерной белозубой улыбке, пытаясь выглядеть привычно самодовольно и уверенно. Мужчина возвращает взгляд к орудию убийства, чуть вертит в руках, наблюдая, как металл поблескивает в полумраке комнаты, как в лезвии отражаются огни свечей, а затем прячет в ножны и убирает карман пиджака, несколько мгновений держа глаза закрытыми, словно не желая видеть ни его, ни происходящее. Сдерживает вздох, тоже пытаясь держать себя в руках. — Хотел бы я возразить, но ты опять прав, — после небольшой паузы, все же слышится ему. — Это раздражает. Уильям снова поднимает взгляд. Шаги его компаньона отчётливо слышатся в повисшей минутой раньше тишине. Тот останавливается аккурат за левым плечом и наклоняется ближе в нему, заговаривая на манер какого-нибудь демона-искусителя: — Но сильнее всего волноваться сейчас должен уж точно не я. Сможешь ли ты довести всё до конца, мой дорогой Уилли? Собеседник не видит его лица, но знает, как нервно дернулись мышцы на лице Уильяма от неприязни к этому насмешливому прозвищу. Словно по выверенному таймингу, тот отстраняется и мелодично смеётся. — Ты обещал мне, Уильям, — переставая смеяться, напоминает компаньон. — А ты когда-то обещал мне не совершать больше одного убийства, — резко отвечает Уильям и гневно сверкает на собеседника глазами, обернувшись к нему. Юноша лишь продолжает широко белозубо улыбаться и пожимает плечами, заводя руки за спину. — Ах, офицер Спирс… Месть оказалась слишком сладка, и развратила мою грешную душу, — почти что мурчит он, но затем его тон становится серьезными, зелено-карие глаза сверкают пугающе холодной решимостью. — Гнить в камере среди отбросов — последнее, что я выбрал бы для своего конца. Смерть должна быть прекрасной, как и прожитая жизнь. — Поверить не могу, что до сих пор потакаю твоим дурацким прихотям, — на выдохе произносит Уильям, затем роняет голову в свою ладонь, пряча лицо. «Какая жизнь? Ты ещё так молод, идиот, у тебя есть столько времени. Почему ты этого не понимаешь?» — Именно потому ты и здесь, — его собеседник снова улыбается, но если бы Уильям поднял взгляд, то заметил бы, что эмоции на его лице переменились на совсем несвойственные, излишне теплые. Уильям снова слышит шаги, и на сей раз его компаньон останавливается прямо напротив. Шорох одежды, когда он опускается на колени, садясь на пол, и Уильям чувствует, как чужие руки осторожно обхватывают его вокруг талии, а щека неуверенно прижимается к его колену. Они сидят так какое-то время, не проронив ни слова, но затем Уильям снова чувствует шевеление рядом и чужая рука тянется к его запястью, осторожно обхватывая и намереваясь убрать от лица. Уильям хочет воспротивиться, но в итоге безвольно поддается, опуская руку. — Встретить человека, подобного тебе, Уильям, — чуть позже нарушает тишину мягкая вдохновленная речь, — это лучшее, что могло произойти со мной в этой жизни. Я не могу доверить это никому другому. Завершение моего спектакля только в твоих руках. Моя жизнь- Мужчина ничего не отвечает, но чем дольше слушает, тем больше ему хочется избить компаньона до полусмерти. Не в угоду его оговоренной ранее просьбы, а лишь за высказанные слова. Не выдержав, Уильям вздрагивает и выпрямляет спину, словно сам получил оплеуху, но в следующую секунду именно его компаньон получает по лицу рукой наотмашь, что заставляет того замолчать. — Как у тебя хватает совести снова говорить мне такое? — Уильям хотел бы прорычать эти слова или крикнуть надрывно, хотелось, чтобы его слова эхом отдавались в чужой черепной коробке, чтобы каждое слово, которое он хочет высказать, выгравировалось на сером веществе — быть может так поймет? Но Уильяма хватает лишь на злой и надломленный полушепот. — Арлекин. Сидящий в его ногах молодой человек нехотя поднимает голову, держась за щеку. Дрянное театральное имя давным давно заменило ему настоящее, ровно как сотни прожитых на сцене судеб заставили потерять интерес к своей собственной. — Ты вверяешь в мои руки свою жизнь, но не позволяешь сохранить её. Говоришь о моей важности, но совсем не слышишь, о чем я прошу! Какой тогда в этом смысл?! Ты вечно поступаешь так, как тебе вздумается, словно я — наоборот, пустое место! Юноша не поправляет свои растрепавшиеся после пощёчины длинные волосы, лишь мотает головой, чувствуя, как к горлу подступает болезненный ком, сдавивший голос на шепот: — Я ничего не могу с собою сделать. — Неужели смерть от моих рук — это действительно лучше, что ты можешь для себя представить? — с искренним непониманием продолжает Уильям, позволяя голосу сорваться на крик. — Умереть в руках правосудия — разве не прекрасная смерть? Сколько символизма! Сколько трагедии! Убить лучшего друга своими руками! — высокопарно восклицает юноша, вернув сумасшедшую улыбку на своё лицо. — Ох, и друга ли… — продолжая, томно мурлычет он и занижает голос. — Обещанное правосудие… Запретная любовь… Отрицание… Ах, Уильям! Насколько несчастным ты сделал меня! Насколько несчастным ты сделал себя? А-ах!.. Молодой человек снова срывается на хохот, до одури мелодичный, сколь бы сумасшедшие идеи ни сопровождал, и всё услышанное становится последней каплей для брюнета: — Катись ты к черту, Арлекин! — рычит он разъяренно, поднимаясь на ноги и швыряя вынутый из кармана кинжал в сторону уже раскинувшегося на полу юноши, стремительно покидая комнату. Тот продолжает глумливо смеяться, совершенно не замечая, как пачкает длинные пряди в луже чужой уже холодной крови. — Ах, всё же оставишь меня одного, Уильям? Бросишь, так не свершив судного часа? Отдашь всё в мои руки? — кричит он вслед, нарочито излишне драматично. — Ах, Уилли-Уилли! Даже в последний день ты только и делаешь, что разбиваешь мне сердце! Аха-ха-ха!