Пойми меня

Пастор Виггин испустил дух. Сердце его стукнулось в последний раз, и грудная клетка опала. Ещё розовая кожа отдавала тепло, будто бы не зная, что тело под нею уже мертво. Из алого мака на груди струилась кровь, оскверняя чёрную сутану. Глаза тупо уставились в весеннее небо без облаков. Пастор определённо был мёртв. Мертвец очнулся сорок дней спустя. Пробуждение от липкого полусна было болезненным. Ломило суставы и болела голова. Пастору казалось, что кто-то вынул ему жилы и, посыпав солью, водворил их на место. И теперь вся его сущность была в огне. Вместе с тем Виггин не чувствовал и тени усталости. Он был свежим и отдохнувшим. Осмотревшись, однако, он не обнаружил себя в палате реанимации. На лазарет, или хотя бы родной дом, место это тоже не было похоже. Если говорить прямо, он вообще не был уверен, что он видел хоть что-то. Пастор попытался закрыть и снова открыть глаза. Чувствуя, что веки смыкаются и размыкаются, он тем не менее не мог увидеть разницы. Вокруг было темно и ни единого лучика света не достигало глаз Виггина. Первой мыслью было ошеломляющее: ослеп. И всё же что-то подсказывало ему, что с его глазами всё в порядке. И для того чтобы увериться в этом, пастор поднёс руку вплотную к глазам. Ему казалось, что вблизи он сможет различить хоть что-то. Но нет. Руки не было видно. Больше того - когда он дотронулся до глаз, он понял, что у него нет глаз. Так же, как нет у него и руки. Пустотою касаясь пустоты, священник пытался совладать со страхом. Диким зверем взревевший предначальный ужас с триумфом вонзился в его шею и принялся терзать и душить. Пастор сдавленно крикнул. Так громко и пронзительно, что замерло сердце. Когда он, обескураженный, перестал кричать, то понял, что не слышал собственного голоса. Он знал, что кричит, но не слышал этого своими ушами. Через секунду Виггин понял, что не имеет не только правой руки, но и левой. А также ушей, ног, туловища и даже головы. Говоря откровенно, пастора Виггина не было. За тем исключением, что он всё же был. - Кхе-кхе. Виггин обернулся на звук. Это было первое “что-то”, что вообще было “здесь”. Что-то, кроме его отчаянного Я. Перед ним оказался трёхметровый мужчина с длинными распущенными волосами цвета меди. Мужчина был очень крупным, и поэтому-то Виггин и решил, что незнакомец мужского пола. Лицо же пришедшего было слишком красивым для мужского. Такими изображают скорее юношей и мальчиков, но не взрослых и грозных великанов. Простоволосый прокашлялся снова и, окинув Виггина скептическим взглядом, заговорил. - Эй, ты! Ты кто такой? Сам не зная как, пастор оказался на ногах, в десятке сантиметров перед великаном. На его идеальное лицо нельзя было смотреть - Виггину всё казалось, что он недостоин общества столь совершенного создания. Однако отвести взгляд у священника не вышло - куда бы он ни посмотрел, он всё равно видел филигранно высеченный мрамор лица пришельца. Смущаясь и запинаясь, пастор заговорил несуществующим ртом. - Я… Э-э-э… Меня зовут Артур Виггин. А что, собственно… - Заткнись! Конфессия какая?! Индус, что ли? Опешив от такой грубости, Артур захлопал глазами. Такого отпора ему не давали со школы, когда он жил в неблагополучном районе Сан-Франциско. - Я католик. Имею сан священника. И я бы попросил проявить уважен… - Заткнись! Мне твоё мнение не интересно. И прекрати шевелить губами, придурок. И правда. Только сейчас пастор Виггин понял, что мужчина не двигал губами. Он просто говорил, нисколько не нуждаясь в своём лице. Скорее наоборот, лицо ему даже мешало - вводя в заблуждение своей привлекательностью при таком сварливом характере. - Ага. Священник, значит. Пастор, значит. Отлично! Католик. Хе-хе… Бормотание великана смолкло, а оскорблённый Виггин не нашёл что ответить. Не имея возможности отвернуться или уйти - да и куда? - Артур решил впредь не потакать грубияну и молчать. В конце концов, он не обязан ни перед кем отчитываться. Внезапно его нечаянный собеседник исчез, а сам Артур оказался в залитом нестерпимым светом месте. Против недавней темноты это было жестоким испытанием. Жмурясь, Виггин пытался прикрыть глаза руками. Но ни век, ни рук не было, и глаза пастора заслезились. Усмехнувшись, он подумал, что слёз, скорее всего, тоже не было. Наконец, снова появился рыжеволосый великан. В одной руке была початая бутылка чего-то горячительного. В другой он держал зажжённую сигарету. Когда он заговорил, губы его всё так же не двигались. - Значит так, слушай сюда. Ты мёртв. Рая нет. Бога нет. Готов поспорить, ты девственник. Так вот - потрахаться у тебя больше не выйдет. Захочешь поплакать - делай это тихо, чтоб я не слышал. На этом всё. После этого рыжий опустился на пол и принялся пить прямо из горлышка. Виггин видел, что на самом деле он просто подносит бутылку к сомкнутым губам, стекло проходит насквозь, словно сотканное из дыма, и потом выходит обратно. То же происходило с сигаретой. Однако заметил это священник лишь краем сознания. Все его мысли завертелись вокруг сказанного. - Но… Как же? Это не Чистилище? Ты - не ангел? Право же, ему было легче представить, что этот мужлан и есть посланник божий, чем принять сказанное всерьёз. - Тсс! Заткнись, кому сказано! Не видишь, я занят. Как и предсказывал рыжий, Виггин заплакал. Перед его глазами проносилась вся его жизнь, потраченная впустую. Он видел упущенные возможности и слышал невысказанные слова. Всемогущий в этом месте разум услужливо подсовывал неотличимые от реальности воспоминания. Почему-то вспомнилось недоеденное с утра яблоко. Лица красивых прихожанок. Анна. Каждый вечер, полный отчаяния и срывающегося в молитве голоса. Когда Виггин просил о хлебе насущном вслух и о невозможном, в тюрьме его жизни, счастье внутри себя. Все утраченные удовольствия победным маршем исчезали прямо перед ним. Оказалось, что он жил одной лишь надеждой на посмертное воздаяние. И вот, всё оказалось напрасно. Рыжий великан продолжал курить и пить. Пить и курить. Не раскрывая рта и не прекращая покрикивать: “Заткнись! Хватит ныть!”. А Виггин плакал, как ребёнок, пока не свернулся в скулящий клубок. Со временем он перестал сидеть. Перестал ходить. Он больше не думал и разучился шевелить губами. Ничего не было, а значит, и смысла - не было. Но однажды что-то изменилось. Светлая зала сменилась чёрной, и он увидел перед собой растерянного человека. Он сучил ножками и раздражающе вертел глазами. Артур сразу же понял, что он должен делать. - Эй! Алё! Что ты вылупился? Говори давай, кто такой? - Что? Где я? Что происходит? - шевеля губами, затараторил человечек. Маскообразное лицо Артура тупо маячило в воздухе. В голосе же сквозило презрение. - Индус, что ли? Веришь в кого, живо! - Я - католик, сэр. Могу я узнать… - Заткнись! Слушай сюда, придурок. Ты мёртв. Бога нет. Рая нет. Ты никогда не… - Кхе-кхе. Человек покашлял, всё так же шевеля губами и нервно подрагивая. - Простите, но я вам не верю. - Что?! Заткнись, говорю! Мне виднее. - И тем не менее. Теперь Артур вылупился сам. Тупость его взгляда приобрела осмысленность, ему стало интересно. С чего бы вдруг новичку не верить ему - уж ему-то всё гораздо лучше него известно! А этот свежеумерший сморчок мнит себя знатоком? - Заткнись, говорю же. Захочешь плакать - будь потише. В голосе Виггина уже не было прежней уверенности и гонора. - Я понимаю, что вы хотите мне сообщить, сэр. Но это не меняет сути. И я не вижу смысла плакать. После чего человечек опустился на колени и забормотал: “Прости меня, Боже, ибо я слаб. Укрепи веру мою и не введи в искушение…”. А потом была вспышка, и человечек исчез. На том месте, где он был, Виггину почудился запах яблок и зелёной травы. И цветочный аромат, совсем как у Анны.