Чувствовать

      Босым торчать на узком, но длинном балконе, упираться голой загорелой коленкой со старым шрамом от проезда чашкой по щебёнке в заляпанный стеклянный парапет, налегать предплечьями в родинках на железные перила с тонкой полоской света от душной комнаты сзади, полной шумными людьми, что смеются и разливают очередную бутылку, перебивают друг друга шутками, снова раздают карты — не слушать их и смотреть вперёд и вниз, на скопление многоэтажек и частных домов с по очереди затухающими окнами, разбавляемое подсвеченными неоном или дешёвым жёлтым супермаркетами, забегаловками, прочим, скользить взглядом дальше, к местному парку, от которого видно лишь медленное колесо, переливающееся разноцветными мигающими брызгами, от него дальше, вперёд, к плотной и отсюда кажущейся спокойной черноте — морю, что там, на горизонте, сливается с чернотой неба с неприметными звёздами из-за горящего здесь, внизу, города.       Дышать смесью тёплого ветра и солёной прохлады, чувствовать подкатывающее то непонятное бесформенное и до сих пор неупорядоченное, не разобранное, преследующее с самого детства — стойкое ощущение, давно переросшее в уверенность, что уже когда-то глотал так пыль от города и восхищение от его яркости, но не здесь, не в этом незнакомом теле, не в этой чьей-то жизни с родными — чужими, неуютными близкими и странным, таким непривычным, непонятно, как и кем придуманным, именем, что именем не воспринимается, лишь набором слогов, просто букв.       — Эй, Джереми! — Красное лицо с плывущим взглядом в дверном проёме путается в шторке. — Идём, там еду привезли.       Кивнуть и бросить хриплое «сейчас», вслушаться в удаляющиеся косые шаги, после отвернутся и сложить ладони крышей, пройтись от подбородка, к переносице и вспотевшему лбу, унять то самое страшное — поскорее бы дожить эту жизнь и начать следующую, может в ней повезёт — отлипнуть от перил, одёрнуть жаркую футболку и уже настроиться обратно приживаться в теле, как случается внезапное судьбоносное «вдруг».       Небо рассекается метеоритами — слепящими, громкими, выбивающими стёкла, что влетают в кратко светлеющее от их близкого пламени море и вместе с тем сминают всполошившиеся многоэтажки. Теперь же подбираются к загораживающей их балкон вышке, что, секунда, и опрокинули бы, если бы не рефлекторное, бесполезное, просящее «стоп» руками, что срабатывает.       Пугаться отскочившему валуну, потерявшемуся в растревоженном море, что поднимается волнами, какие оно выплёвывает на застроенную набережную, чьи безмятежность и безделье под трогающее «Illuminated» лопаются от беспомощности, выливающейся криком, от перестука бега, обрывающегося стихией.       Отвлечься из-за чьей-то хватки на плечах, сосредоточиться на незнакомом мужском лице, отчего-то узнаваемом, слушать, но слышать через раз, поддаваться и бежать следом, в коридор, оттуда к лестнице, вниз, на улицу и после в почему-то в безобидную, вовсе понятную, неизвестность.       — Твою ж, мы искали тебя слишком долго, ты живёшь здесь уже пятый раз. — Перекрикивает суматоху этот, спереди, тащащий за собой. — Живее, пора домой.       — Что? — Выдыхать в его короткостриженый затылок.       Этот, направляющий, что ниже ростом, но шире в спине, разворачивается, хватает меня за шею, наклоняет и громко, с остановками, диктует в ухо:       — Это. Не. Твой. Дом. — После добавляет, спокойнее, — этот мир не твой дом, так что давай, шевелись, мы сматывает отсюда, но сначала разберёмся с этим, — кивает в сторону складывающихся зданий, — пока они не подчинили их, как нас. — Его губы дёргаются, поджимаются в нить. — Всё, давай, двигаем.       Идти.       Туда, обозначенное «домом», где, чувствуется, постоянно пахнет солнцем и надолго задерживается весна.