Жизнь с истёкшим сроком годности

С непонятным, смешанным чувством тоски и облегчения одновременно, я продолжала смотреть на то, как огромный отель, поддаваясь неотвратимой силе гравитации, схлопывается, словно испуская тяжелый побежденный выдох, оседает ярус за ярусом, тихо сжимается слой за слоем. Черепичная кровля уже не сдерживает свой вес и с грохотом обрушивается вниз. Словно в замедленной съемке, верхние этажи теряют свою опору и погружаются в бездну, смешиваясь с развалинами нижних этажей, создавая картину полного и окончательного разрушения. И под всем этим неподъемным весом разные стадии пожара окончательно и необратимо перемешиваются, создавая вихрь дыма и искр, который вырывается наружу через разбитые окна. Под тяжелым весом обрушившегося здания, огонь продолжает свой танец разрушения, поглощая все последние следы былого величия этого места, недалеко от которого, люди: грязные, покрытые ожогами, но живые. Они обнимаются крепкими объятиями, роняют слезы, сквозь которые звучит их смех. Облегчение врывается в их души без предупреждения, в момент когда их ноги переступают порог горящего здания, отделяя от пожирающего пламени. Избежавшие смерти, получившие свои жизни обратно, они говорят все разом, перебивая друг друга, словно пытаясь заглушить воспоминания о страшном. Они все уже снова люди, а не беглецы от смерти, которая преследовала по пятам, но в последний момент отвернулась, подарив им жизнь как нежданный и в то же время бесценный подарок. Тем временем отель за спинами этих людей мучительно умирал в пламени, отравляя небеса, вырывающимся из своих глубин, столбом густого черного дыма, как последней мольбой о помощи, которая так и останется неуслышанной. Это последний отчаянный вопль, но бывшим пляжникам уже все равно. Их радость абсолютна и несокрушима, она не отравлена горькой болью потерь, какую обычно испытывают те, кто видит, как огонь пожирает родные стены, выстраданные и обожаемые. Их души не разрываются от боли при виде уничтоженных в огне стен, для них это свобода от кошмара, который пытался их унести. Они не погорельцы, они — выжившие. Для них все закончилось в момент спасения. Этот страдающий отель — был лишь временным пристанищем, чужим, и его гибель не касается их сердец. А оставленные внутри вещи и прочие радости жизни — это лишь ничтожная жертва перед лицом победы жизни над смертью, которой легко пренебречь в обмен на второй шанс в лице новообретенной свободы и возрождения. И вот они, уже несколько минут, как бывшие пляжники стоят там, на свежем воздухе, вбирая в себя сладкое облегчение, понимая: их спасение — это все, что имеет значение, пока грустный дым поднимается к небесам, словно прощальное письмо от тихо умирающей «идеальной утопии» под символическим названием «Пляж».

***

После всего произошедшего я медленно приходила в себя. На душе было гадко. Я не понимала, что происходит. В моей голове, гудящей от этого кошмара, беспорядочно витали обрывки мыслей, осколки событий, которые всё никак не удавалось собрать в целую мозаику. Мы прошли игру — выжили в этой адской «Охоте на ведьму», но ни радости, ни ощущения удовлетворения я не испытывала. Пожалуй, единственное сильное чувство, что осталось в моем сердце в данный момент — это опустошенность, непреодолимая и бездонная, как бескрайнее пустынное поле, где ветер разносит пыль и пепел миновавшей бури. Арису и Усаги, стоящие подле меня, были погружены в удручающее молчание. Никому не хотелось разговаривать. Никто не хотел нарушать эту мертвую тишину словами, которые всё равно не могли описать всю полноту произошедшего. С тех пор как мы выбрались из горящего отеля никто не сказал больше ни единого слова, не сдвинулся с места. Мы были словно прикованы к земле тяжестью пережитого и каждый понимал, что случившаяся только что перемена огромна. Стоя втроем, мы словно замерли, обессиленно глядя на адское пламя судного костра, оранжевыми языками яростно поедающее остатки места, которого не существовало — идеальную утопию. В воздухе висела глухая тишина, лишь изредка нарушаемая жалобным воем ветра и казалась она вечной, пока ее не разбавил тихий голос Усаги: — Столько жизней унесено… И ради чего всего этого? — Но мы выжили…это имеет значение… — отозвался Арису наконец, словно пытаясь убедить себя в этом. Но победа была такой же горькой, как и свобода, которую она приносила. Я вздохнула, будто пытаясь выдохнуть из себя тяжесть этого момента. «Для того, чтобы ничтожный кусок картонки с символом «Десятка червей» в итоге оказался в хладнокровных руках Чишии» — мелькнуло в голове, но я решила оставить эту мысль при себе. Не заслуживал Чишия моих мыслей, моих воспоминаний, и тем более обсуждений с теми, кого он предал, кроме меня. От этой горькой истины веяло холодом, и я знала, что некоторые раны время еще не скоро излечит. Но вот же досада — каждое воспоминание о нем в моем сердце возбуждало бурю эмоций, от которых я уже не могла укрыться и которые было невозможно сдержать. Лишь краткий взгляд в прошлое — в объятия ушедших дней, и в моей душе зарождалось нечто большее, чем просто воспоминания. Будто под воздействием неведомого магнетизма, я невольно принялась выискивать его в той толпе выживших, что сейчас стояли недалеко от пепелища. Но его не было. Ни его, ни Куины. В том, что они остались живы у меня не было никаких сомнений. Чишия слишком хитер и изобретателен, чтобы позволить судьбе отнять у него жизнь так примитивно, так банально, погибнув в пламени пожара. Я уже знала, что он способен перехитрить даже саму смерть, если бы это было необходимо. Мне вспомнилось, что Куина сказала, что они будут меня ждать на крыше ближайшего торгового центра. Но я решила твердо стоять на своем: места для Чишии Шунтаро, этого предателя, в моей жизни больше не найдется. Это было не просто решение, это было моё заявление самой себе, что я готова отпустить эту часть прошлого. Чишия, подобно вихрю пронесся сквозь мои чувства, не оставив после себя ничего, кроме разрушений. Он предал. Предательство — это коррозия доверия, ржавчина на сверкающей поверхности любви и дружбы, а в этом смертельном мире, где каждый стремится лишь к собственному выживанию, потеря бдительности и вера в других людей могут стоить жизни. Теперь передо мной стояла задача, казавшаяся почти невыполнимой: лишь отпустить обиду и мелькающие образы, постараться забыть об этом эпизоде моей жизни. И всё же одна упрямая мысль не давала мне покоя, колыхаясь в уголках сознании, внося смятение в уже и так сумбурные эмоции: был ли способен Чишия на искренние чувства ко мне? Или абсолютно всё было маскировкой его истинных намерений, хитрой манипуляцией и очередным спектаклем для моей доверчивой души? Но также я прекрасно понимала, что вряд ли когда-нибудь смогу узнать об этом, даже если приложу все усилия. Чишия всегда был закрыт и недосягаем. И меня злило, что зная об этом, я всё равно продолжаю размышлять об этом человеке, как будто мне нечем было занять свои мысли. Я глубоко вдохнула, медленно выдохнула, осознавая: глупо злиться из-за собственных чувств, которые свободны как ветер, непредсказуемы и абсолютно неподвластны моей воле. Вырвавшись наконец из лабиринта собственных раздумий, я обратилась к своим спутникам с насущным вопросом: — Что будем делать дальше, где ночевать? Арису измученный и обессиленный до предела, медленно опустился на траву, спиной уперевшись о твёрдое дерево, которое, казалось, уже готово было принять его усталость как свою собственную. — Почему бы не остаться прямо здесь? — от его голоса веяло неимоверным переутомлением. — Так или иначе рассвет совсем скоро, пока выберемся из этого леса уже и утро настанет. Усаги молча, словно тень, присела рядом обняв его, и в этом простом жесте было столько тепла и утешения, что я невольно позавидовала их отношениям, с горечью думая о том, что мне ещё не довелось испытать подобную взаимность чувств, а этот мир Пограничья, полный смертельных опасностей и неожиданностей, теперь стал частью моей реальности, отнимающей все надежды на что-то хорошее и иронично преподносящей уроки жизни на каждом шагу. Я кивнула в знак согласия с их желанием остаться. Ночевать в лесу мне ещё не доводилось, но в этом мире со мной уже произошло и так слишком много событий, которые были мне в новинку, и ночёвка в лесу, пожалуй была самой безобидной из них. К тому же, сегодняшняя ночь обещала быть тёплой и поэтому не было риска замёрзнуть или застудить какую-нибудь часть тела. Пожелав ребятам по возможности спокойного и комфортного сна, я отошла, скрывшись из виду и оставив их наедине, а сама выбрала полянку, густо заросшую травой, создающей иллюзию мягкого матраса. Опустившись на траву, я в расслаблении потянула все мышцы и закинув руки за голову, уставилась на бесконечное черное небесное полотно, где маленькие холодные огоньки звезд — свидетели нашего отчаянного блуждания, в ответ равнодушно взирали на меня сверху вниз. Подул несильный теплый ветер, принося еле слышный запах дыма, будто намекая на прошедшую бурю, медленно улетучивающуюся в пепел прошлого. Вскоре гул голосов выживших пляжников стал доносится еле слышно, как сквозь вату, а затем и вовсе смолк. Я закрыла глаза, наслаждаясь темнотой, которая, казалось, была единственным убежищем от этого безумного мира. Ничуть не страшная, наоборот, подозрительно уютная. Она не была кромешной, в ней играли занятные переливы и внезапные вспышки света. Будто я, как в детстве терла глаза ладонями, любуясь красивыми эффектами, несмотря на мамины предостережения о том, что это может быть вредным. В этой бесконечной тишине, мысли неспешно заскользили по мутной реке безысходности, оставляя меня в раздумьях под холодным взглядом бесчувственных звезд, которые не обещали ни утешения, ни ответов на мои вопросы. Я все продолжала снова и снова прокручивать в голове все события минувших дней. Появление Десятки червей, последней из числовых карт, ещё больше заставило меня задуматься обо всём, что происходило тут с самого первого дня как я оказалась в Пограничье. Но вопросов было слишком много и все они по-прежнему не имели ответов. Успокоившись, мысли, наконец, выстроились в очередь, прекратили ускользать и пререкаться. Постепенно все события этого страшного дня потускнели и перестали вызывать страх. Мне страстно хотелось лишь одного — забыться. И вот последняя вспышка света угасла, оставив меня в полной темноте, и… передо мной появился коридор: чёрный как бездна, протяженный, лишь изредка призрачное мерцание тусклых ламп пробивало завесу его мрака, придавая ему какую-то зловещую живость. Внезапно послышались выстрелы, отголоски эха которых разрывали это мрачное пространство. Следом начали раздаваться пронзительные наполненные отчаянием крики и скорбные стоны. Страх, холодный и беспощадный, нахлынул на меня свинцовой волной, затмевая разум, переходя в панику, которая пронзала меня насквозь, заставляя сердце бешено колотиться в груди. Я в ужасе начала оборачиваться, глядя на знакомые стены. Это был коридор отеля, тот самый, в котором я… Видение настолько реально, что меня бросает в дрожь. На мгновение даже чудится привкус крови во рту. Внезапно мне становится тесно и ужасно душно в этом замкнутом пространстве, не хватает воздуха среди этих испачканных кровью стен и мучительных воспоминаний. И от этого безумия нереально отгородиться, потому что я уже видела все это ранее. Узкий коридор вдруг раскрывается, словно превращаясь в бескрайний космос, и я, качаясь, бьюсь плечами в стены и машу руками, отчаянно, срочно, чтобы побыстрее найти выход. Возникло странное чувство вакуума, а по спине пробежал холодок. Меня охватило нехорошее предчувствие, словно то, что сейчас случится, я могла предугадать с точностью до секунды, и каждая из них казалась вечностью в этой кошмарной фантасмагории. Я увидела Касуми Наканэ — боевика и подругу детства Нираги, девушку, которой я помогла выбраться с «чертового колеса» в игре «Восьмёрка пик» и которая потом стала невольной жертвой в слепом порыве моего безрассудства. Она появилась из-за угла и стала быстро приближаться ко мне. Однако как только я моргнула, видение рассеялось. Коридор вдруг задрожал, зашатался и передо мной распахнулась какая-то дверь, которой ранее не было. И снова передо мной появилась Касуми, с ее бесконечными, идеальными ногами, облаченная в обтягивающий чёрный топ и коротких шортах цвета хаки. Она словно замерла в ослепительном прямоугольнике странного света, льющегося у нее из-за спины. Затем слегка склонилась, подаваясь вперёд и вглядываясь в сумрак этого жуткого коридора, будто пытаясь заглянуть в саму бездну моего страха, пытаясь найти ответ на вопрос, что не давал ей покоя. Яростно встряхнув головой, я попыталась изгнать из себя ее образ. Но напрасно. Она была здесь, в этом коридоре, в моем сердце, в моих воспоминаниях, вновь и вновь возвращая меня к тому страшному моменту. — Касуми… — чистый, неразбавленный страх в моем голосе, эхом разлетается вокруг меня, когда я пытаюсь заговорить с ней, и время, кажется, замедляется до остановки. — Прости меня… Прости, пожалуйста… Я ведь не хотела. Дышать становится все труднее, воздух обжигает лёгкие, как будто я вдыхаю зной пустыни. Вокруг все окутано пламенем: оно расползается с потолка, из гибнущих верхних этажей, просачивается сквозь перекрытия, прожигая их медленно и неотвратимо, струится вдоль стен, въедаясь в плинтусы и грозясь в любой момент перепрыгнуть на ковёр под моими ногами. Я оглядываюсь, ища путь к отступлению, но красное пламя пылает вокруг, не задевая меня, словно обозначая границы. Казалось, что его пылающие языки нарочно не трогают меня, словно давая понять, что настоящий ад — это не физический огонь, а тот, что пылает в душе, напоминая о неисправимых ошибках, необратимости наших поступков, и о том, как неуловима грань между дружбой и предательством. Касуми внезапно делает шаг вперед и наклоняя ко мне едва различимое, размытое сквозь дымную завесу лицо, тихо смеется. Ее улыбка, такая прекрасная когда-то, теперь выглядит как застывшая зловещая карикатура на ее лице, которое подобно маске не выражает никаких эмоций. Странная, холодная улыбка, срезающая мой мир на куски острием своей искусственности. А ее глаза… В них было что-то жуткое, пробирающее до дрожи. Они вдруг стали походить на два револьверных дула, в глубине черноты которых отражалась вся тяжесть моего поступка, вся бездна вины и раскаяния, что теперь поселились во мне. Куда бы я ни повернулась, везде мелькает ее лицо, как беспокойный дух, не дающий мне покоя, продолжая напоминать о неверном повороте судьбы. Мир вокруг продолжает неистово пылать, а пламя вихриться, создавая фантомные тени на обугленных стенах, хаотичными линиями переплетающихся между собой. Видимое пространство взрывается ослепляюще яркой вспышкой, а звон в ушах на мгновение отбирает слух. Я бросаюсь к выходу, в отчаянной попытке убежать от этого кошмара, но тело вдруг отказывается слушаться меня, становясь чужим и неповоротливым. Чувство беспомощности охватывает меня, от чего дыхание сбивается, внутри меня все сжимается — резко, свирепо, до боли в горле. Глаза выхватывают единственное спасение — дверь в конце коридора с зеленой надписью «Выход». Но этот проклятый коридор, похоже, растянулся в бесконечность! На короткий момент меня парализует страх, замедляя каждое движение. Дрожь прокатывается по телу, и рывок отчаяния будто разделяет меня на две части. Пространство стало вязким и медленным, каждый шаг дается с неимоверным трудом. Перед глазами поплыли ступеньки лестницы. Мир завертелся и утонул в сомкнувшейся темноте, всё вокруг потеряло свои очертания. В ушах загудело, затем все стихло, а потом резко включился свет и я вынырнула наружу.

***

Открыв глаза, я обнаружила, что день уже в полном разгаре, и надо мной блестит яркое полуденное солнце, обещая очередной теплый летний день. Рывком я села на траву, жадно вдыхая полной грудью воздух и отталкивая прочь остатки недосмотренных ужасов вчерашнего дня. «Куда мы теперь направимся?» — еще находясь на грани сна и яви, эта мысль стремительно ворвалась в мой ещё не до конца проснувшийся разум. Это был единственный вопрос, на который мы самостоятельно могли дать ответ. Наконец-то закончилась эта бесконечная полная кошмаров ночь, оставившая на наших сердцах жестокие шрамы. Но с приходом утра стало понятно, что теперь совершенно неважно куда мы пойдём, воспоминания не исчезнут, продолжат тяготить наши души. В голове все ещё отдавался тот странный гул. Но по мере пробуждения после этого тяжелого сна, постепенно я поняла, что это не гул моих тревожных мыслей, а голоса людей вокруг меня. — Доброе утро! Наконец-то ты проснулась, — сказала Усаги, наклоняясь надо мной. — Я что-то пропустила? — спросила я, медленно приподнимаясь на локтях и рассеянно думая о том, почему все собрались около меня. — Нет, но ты спала так долго, словно впала в кому и я забеспокоилась, что ты никогда уже не проснёшься, — говорила она, и в её голосе звучала искренняя забота, переплетённая с тревогой. — Знаешь, — я потянулась и потерла затекшую шею, — некоторыми моментами мне тоже так казалось, — с содроганием вспоминая ночной кошмар, пробормотала я. — Мы пытались отыскать что-нибудь съедобное, — Усаги протянула мне картонную упаковку с горячей лапшой быстрого приготовления. — но как обычно, наше гастрономическое разнообразие ограничивается раменом и консервами. — Спасибо, но… Я не очень голодна, — ответила я, понимая, что аппетит был затерян где-то во мраке прошедшей ночи. — Ты должна поесть обязательно, даже если не хочется, — настаивала Усаги, и её настойчивость была тем кусочком заботы, который мне так был нужен после ночи ужасов. Я взяла протянутый рамен, почувствовав как в сердце что-то тепло затрепетало. В этом простом жесте заботы было что-то безгранично дорогое, что-то, что давало мне силы вновь верить, что несмотря на все трудности, в нас всё осталось желание прийти на помощь друг другу, и это значило многое. — Прошу прощения за то, что втянула вас в эту историю… — тихо сказала я, понурив голову и медленно перемешивая свою порцию теплой еды. — Я имею ввиду эту кражу карт. — Ну что ты… — мягко сказала Усаги и ласково положила мне руку на плечо, словно пытаясь согреть мои замерзшие сомнениями мысли. — Если бы не ты и Анн…мы бы сейчас не сидели здесь. «Интересно, а где же сама Анн?», — мелькнуло в моей голове. — Надеюсь, что ей удалось спастись», — хоть я и не была с ней близка, но ее поведение говорило о том, что она хороший человек. В ответ я несмело кивнула и в немом вопросе обвела взглядом присутствующих. Анн среди оставшихся бывших пляжников не было. — Мы подумали, все обсудили и хотели предложить тебе присоединиться к нам, — заговорил один из парней, выступив вперёд и собрав на себе взгляды всех присутствующих. — Вчерашний вечер унес много человеческих жизней и отнял у нас многое, — продолжал он, звуча так, будто решил взять на себя бремя нашего общего горя. — Большинство из нас потеряли вчера друзей и близких знакомых… словом, тех, кто был нам важен. Теперь, когда мы все в каком-то смысле очнулись от кошмара, нам нужно идти вперёд. Но чтобы двигаться дальше, нам нужно сделать шаг назад — мы должны вспомнить всех тех, кто погиб в этой жуткой игре: их имена, надежды, мечты, все, что угодно просто вспомнить, осмыслить и отпустить произошедшее. Мы решили провести небольшую церемонию в память о погибших. И хотели дождаться тебя, пока ты проснешься… В конце концов, ты помогла нам разоблачить ведьму, и без тебя наше собрание было бы неполным. Он закончил, и его слова несколько бесконечно долгих секунд висели в воздухе, вмешиваясь в наши сердца с каждым словом и напоминая о том, как много всего произошло за последние сутки. Решение принято было без лишних слов — зажечь скромный костёр, и почтить память тех, кого уже с нами нет, вложить в каждую искорку воспоминание, как своеобразное прощание и попытка найти утешение в общей тоске. Через некоторое время, похожие на человеческий Стоунхендж, мы неподвижно сидели вокруг дневного поминального костра. Тишина плотным туманом повисла в воздухе, каждый из нас копался в своих воспоминаниях, но никто не решался первым открыть этот омут прошедших событий. Все ждали, когда их сознание прекратит борьбу, чтобы перестать бояться и снова начать чувствовать. Казалось, страх и тревога связали нам языки, и мы все просто сидели, погруженные в свои мысли. И на лице каждого из выживших я видела отчетливый след пережитых событий. Нам нужно было найти в себе силы произнести слова прощания, чтобы хоть как-то отпустить эту болезненную правду и смочь снова двигаться вперёд. В сердцах играло нежелание раскрывать болезненные воспоминания, в то время как разум подсказывал о необходимости это сделать, чтобы найти своего рода исцеление. И вот, первый из нас собрался с духом, его голос дрогнул, прорываясь сквозь тяжёлую завесу молчания. Он начал рассказывать о своём погибшем друге, о том, как они вместе хохотали до слёз, делали глупости и мечтали о будущем. Его слова были простыми, но в них звучала глубокая искренность и боль. — А я… — тихо начала говорить девушка, сидящая напротив меня. — Потеряла подругу детства. Её звали Акина. Она мечтала стать учителем в балетной школе. Она была не просто девушкой с балетными амбициями, а верила в магию танца и каждые выходные учила детишек танцевать… Из ее глаз медленно потекли тихие слезы, как бы переводя её горе в видимую форму и неся в себе оттенки её воспоминаний. — Можно я продолжу? — осмелел ещё один парень. — Кашиваги Кенске… Он ходил в очках и со стрижкой ёжиком. Кто-нибудь его помнит? — Да! Это он первым прошел «Семёрку бубен»! — воскликнул кто-то из нашей компании. — Он все время играл в видеоигры, но в реальном мире так и не смог победить свою застенчивость перед девушками. Постоянно обращался ко мне за советами, как же ему, наконец стать мужчиной! Если бы только… — парень в скорбном жесте склонил голову, — я больше с ним общался… Он погиб… Так и не испытав сладость первого поцелуя… Даже если я умру в следующей игре… — на глазах говорившего появились слезы, которые он уже не мог сдержать. — Пожалуйста, расскажите о нем другим! Не… Не забывайте, что он жил! — голос парня сорвался на слезливый крик. — Пожалуйста, вспоминайте иногда Кенске! — Такето… — раздался голос ещё одной девушки. — Всегда курящий сигареты блондин с вечно небрежным взглядом. — Вы ведь его помните? — Он обожал серфинг и жить не мог без волн и ветра в волосах. Ежедневно, даже после работы, он чуть ли не целые ночи проводил на пляже, тренируясь. Серфинг был его молитвой, его способом забыться от забот мира, хотя бы на несколько часов… С каждым словом атмосфера становилась менее напряжённой, и воспоминания переставали быть болью, превращаясь в дорогие моменты, которые теперь, благодаря этому костру, жили в наших сердцах с новым смыслом. Казалось, только этот небольшой огонь в темноте ночи мог действительно осветить наши души, помочь сделать первый шаг к примирению с прошлым и вере в будущее. Так, через воспоминания, оживляя прошлое, мы пытались пройти через эту грусть, пытались найти утешение в своей общей скорби. Каждое имя, каждая история, каждый пережитый момент возводили невидимый монумент в память о тех, кого уже с нами не было. И этот момент вечернего тепла и воспоминаний стал каким-то маяком в темном море нашего существования, давая нам надежду на то, что впереди есть не только боль, но и понимание, что жизнь продолжается. Обняв себя за плечи, покачиваясь из стороны в сторону осторожно, как будто усыпляя младенца в своих объятиях, я робко произнесла: — И я бы хотела вспомнить одну девушку, моя вина перед которой не имеет границ. Самую красивую японку, что когда-либо встречалась мне. У неё было доброе сердце, и я знала, что она никогда не оставила бы своих приятелей в беде. Это была Наканэ Касуми — сбивающимся голосом произнесла я. — Боевик. Ропот недоумения пронёсся, среди всех присутствующих. — Боевик?! — вздрогнув, недовольно и с ноткой враждебности уточнила одна из девушек — блондинка, которая неутомимо подкидывала сухие ветки в костёр, не давая ему угаснуть. — Да. Я проходила с ней игру и помогла ей выжить. А в ответ она не сдала меня Нираги, увидев, что я тоже находилась на восьмом этаже в тот момент когда он тащил Арису. Это позволило мне проникнуть в апартаменты Шляпника и взять карты, которые я потом обменяла на знание о том, где находится Арису, — с возражением в голосе ответила я на ее недовольство, пытаясь отстоять честь той, кто дала нам шанс на спасение. — И благодаря ей, и я и Арису в итоге остались живы. — Но тогда почему… — недоуменно смотрела девушка, глядя на меня глазами полными неверия. — Почему она умерла, раз у нее было оружие? — У меня оно тоже… — я запнулась, приложив руку к карману куртки, где должен лежать пистолет, но его там не было. Наверное, выпал пока я выбиралась из горящего здания. — Было. — Я случайно застрелила ее в одном из коридоров… — я поджала губы, изо всех сил удерживая накатившие слезы, — и сейчас я хочу, чтобы вы все знали, что несмотря на то, что она была боевиком, но не была плохим человеком. Высказавшись, мне значительно полегчало, будто рассказав, я освободилась от части груза, разделив его с сидящими рядом со мной людьми. И внутри меня вспыхнуло какое-то странное тепло, сулящее начало нового дня. После всего, что случилось, оно приносило столь желанное облегчение.Это было как тяжёлый камень на душе, который нужно было как-то сбросить, чтобы обрести спокойствие. Эта маленькая церемония была не только способом отдать должное ушедшим, но и шансом найти какое-то утешение для себя в этом хаосе, который нас окружал. Будто каждый из нас пытался найти способ примириться с прошлым, в поисках осмысленности в этой бесконечной тоске и мраке и в каждом произнесенном слове, в каждом воспоминании прозвучала надежда. Надежда на то, что в этой бездне отчаяния найдется место для прощения, для понимания, для нового начала.