нестерпимо

      — Ты ведь не обычный человек? — он склонил голову на несколько градусов, резко моргнул от спавшего на глаза локона; сдувать его не собирался, был слишком увлечен персоной в паре метров впереди. Она же в ответ глубоко вздохнула полуоткрытой грудью и развернулась к нему спиной, разведя руки по сторонам от тела, симметрично извернув обе кисти.       — Эксклюзивность человека определяется многими факторами, мы говорим о внешности, уме или чем-то еще? — она жестикулировала так плавно, будто вместо суставов у нее мягкие шарниры. Обернуться девушка не соизволила, лишь подняла голову, вполоборота, к потолку, все еще держа руки в напряжении. Парень подумал, даже очень явно увидел, как она похожа на скульптуру, будто запечатленная в мраморе, нежно обливаемая тусклым светом солнца. Как каждая черта ее и каждый срез по фигуре идеальны, идеальны в ученом понимании, мысль о законе золотого сечения ее тела практически возбуждала его. Это отвлекло от вопроса на несколько секунд, но вернулся он скоро, пошатываясь, сделал шаг ей навстречу. Теперь она не шевелилась, кажется, даже не дышала. Действительно была как статуя, слишком великолепная в паузе и одновременном движении заряжала воздух вокруг себя острым электричеством. Неестественная и почти уже непривычная глазу худоба выделяла каждый сустав и каждую выемку под тонкой тканью одежд, он помнил ее абсолютно другой, однако все же один факт оставался прежним — какой бы хрупкой она не выглядела, это обман. Все это обман.       — Я имею в виду, — он сам не понимал, почему дрожит. Не мог успокоить руки, они холодели и тряслись, особенно контрастируя с руками собеседницы. Парень терял уверенность, невесть от чего, перед ней, практически млел; он физически чувствовал треск своей абсолютно высокой самооценки, первый раз за все время, как она с ним, он начал чувствовать ее почти безусловное превосходство. Это было чем-то не описуемым, чем-то, о чем он мечтал и чего точно боялся.       — Имею в виду, что, — он знал, что она могла закончить за ним предложением, что она знала о его догадках и выводах, но она выжидала, давала шанс и возможность. От этого он трескался все больше, раздавленный ее жалостью. — Что ты не человек вовсе.       Девичьи плечи легко вздрогнули, навряд ли от удивления или испуга, но сейчас невозможно сказать в чем причина — она незнакомка, спустя столько лет он чувствует, что не знает ее и, наверное, не знал в полной мере никогда. Но смеется она все так же ласково как раньше, так же негромко, почти едва выдавливая звук и делая что-то больше похожее на резкий выдох. Руки она складывает быстрее ожидаемого, от этого движения выпирают острые лопатки и проявляются позвонки: она ссутулилась. Слабый поворот головы к плечу и вот парень уже во власти гипноза изумрудных глаз. Из-за почти отсутствующего света, который и так обдавал собой только ее фигуру, они сверкали еще ярче, будто переливались интересом и восторгом.       — Все может быть в нашем мире, Зандик, — она протягивает его имя, будто выуживая нутро.       — Расскажи мне, Лиза.

***

      Она его раздражает. Слишком идеальная, слишком умная, слишком красивая, слишком-слишком-слишком. Ее слишком много, о ней говорят на каждом углу, каждая стена академии восхваляет, это невыносимо. Да кто она такая? Малолетка-первокурсница, «невероятно умна и столь же прекрасна», что они в ней нашли? Получила свое место, потому что посверкала кому-то глазками и вильнула бедрами, все ее работы скорее всего полная пустышка, как и их «автор».       Почему-то даже ее сладкий голос его вымораживает, он старается отбрасывать эти мысли, ведь с чего бы этим забить свою голову, и так полную опытов и исследований, еще бы пускать туда какую-то… простушку.       Запутанный в своих мыслях и додумках он выводит малопонятные каракули на полях недавних конспектов, и так испещренных личными записями и доводами на слова профессора. Парень уже несколько раз желал вступить с ним в диалог, не согласиться с его примитивными теориями, но было ожидаемо то, что этот Дастур сошлется на свой опыт и не даст толковых аргументов на вопросы. Банальщина.       — Зандик! — его отвлекает сокурсник, наиболее им терпимый, пожалуй — довольно высокий и крепкий, с сияющей улыбкой и такими же радостными глазами. Он больше походил на какого-то рыцаря или атлета, оттого его нахождение и обучение в Академии удивляло. — Ты чего застрял, у нас еще занятие.       Парень кладет ему массивную ладонь на плечо, слабо сжимая его и призывая подняться. Однокурсник заглядывает в его тетрадь, там неестественно кривым почерком выведено что-то похожее на «Минчи», хоть первые две буквы скорее сливаются в одну, и окончания не видно вовсе.       — Так и знал, что ты тоже западешь на нее! — о нет, только не это, парень так этого хотел избежать, но теперь его раздражение приняли за симпатию и это бесит еще больше. Зандик подрывается почти с места, захлопывает толстенную тетрадь и, с призывающим взмахом кисти, выходит из аудитории.       — Ни на кого я не запал, — шипит он сквозь зубы и неровно поправляет выпавшую челку.       — Да ладно тебе, ребята со Спантамада говорят, что она довольно милая, еще и необычно умная, будто ей куда больше лет, чем есть, — студент почти похабно улыбнулся и сверкнул огнем в глазах. Зандик понимал биологическую сторону такой реакции большинства парней: многие девушки в Академии даже не были способны к тому, чтобы вести непринужденный диалог с противоположным полом, представители которого тоже, в виду постоянной учебы, не славились большой уверенностью и удачей в таких делах. А милые манипуляции флиртом и сладкой улыбкой, вкупе с восхитительной фигурой и явным знанием того, как повлиять на неопытные умы дают вполне очевидный исход: большинство парней и даже некоторые девушки хотели к себе повышенного внимания, а переполненная гормонами кровь взывала владельца к совокуплению. Вот и получилось, что за ней все бегали, как собаки за лакомством.       Раздражает его и легкость, с которой той все дается. Поверхностность, так и летающая вокруг всех ее слов и действий, будто нет, в принципе, никакого дела до происходящего, будто смотрит она на все свысока, с отвратительным презрением и почти отвращением. И почему-то только он это видит, другие думают лишь о том, как она мила и прекрасна, но очевидно же по блеску и едва заметному прищуру, что в ее глазах все люди — немощь. Принимает всех их за глупцов, но Зандик ведь далеко не глуп и он, наверное, единственный, кто чувствует подвох. Идеальные картинки в виде людей вызывают у него ненависть, притворства порождают лишь ложь и страх раскрытия: что случается с теми, чью маску с треском ломают прямо на милом личике?

Отчаяние.

      Он клянется, что узнает ее, узнает, почему Лиза Минчи врет всем вокруг, и разрушит ее до мелких лицемерных крошек. Покажет всем и докажет, что прав только он, как всегда, очевидно, укажет всем на их узколобость.